И вот не выдержал. Нет, не удостовериться на этот раз потянуло: мой, не мой. Повидать захотелось. Самым натуральным образом потянуло к ребенку. Позвонил. Сандра согласилась. Назначили день и час. Почему-то Сандра настояла на раннем утре. Тоже мне конспирация! Что ж, это пока цветочки. Будет тебе и ягодка горькая. Повидаться с сыном не имеешь права, когда хочется, а с оглядкой на дядю чужого. Чужого? А ведь твой сын — кстати, как она его хоть назвала? — будет называть его папой. Не тебя, а его. Значит, не чужой он ему будет. Да и сейчас уже свой. Они дышат одним воздухом, спят в одном доме. Любят одну женщину; сын — маму, муж — жену. И тут, на мокрой, продутой соленым ветром моря Набережной Арусс вдруг испытал невыносимое чувство. Никогда женщин своих так не ревновал, как сына, к чужому мужику. Выходит, я люблю своего ребенка? Думалось, что это чувство непременно придет. Но потом, позже, когда-то. Ан нет. Оно уже есть, оно выходит, было в тебе, с тобой. А что если это чувство зарождается вместе с ребеночком? Он в утробе, а любовь твоя к нему — на свежем воздухе... Его я люблю. А как быть с ней? Ведь она мне теперь безразлична. Теперь, да! А тогда? Выходит, что я ее любил. Пусть недолго, пусть не очень, но искренне. Конечно, она была дорога и тем, что скрасила печаль разрыва с той молчуньей. А окончательно она тебя, брат, доконала, когда заявила, что будет рожать. Ты, ошарашенный, так не понял ничего ни в ней, ни в себе. Ты не прислушался ни к себе, ни к ее дыханию, кинулся наутек. Но от любви, как от истины, не уйти. Что ж, твой черед настает. Плати. Не ей. Она не нуждается в твоих бабках. Там не семья — золотое дно. Кому же платить-то?! Как же он меня называть будет, когда вырастет? — этот вопрос буквально оглушил. И тут же успокоительное: все будет зависеть от нее. Она не позволит сыну от отца отречься. Иначе бы зачем ей было затеваться с родами?

Арусс еще раз оглянулся. С противоположного конца улицы все шла легконогая, взветренная женщина. И подумал: не придут они, погода неподходящая, побоится парня простудить. Никудышная весна нынче: то ветры, то дожди, а то и заморозки. Тоже мне субтропики. Еще раз оглянулся: женщина, идущая к нему, очень похожа на Сандру. Ту, какой она была, когда он встретил ее.

— Заждался? — спросила она.— Извини! Не хотела его будить. Ждала, пока сам проснется. Потом — пока умывались, кормились...

— А где же он? — недоверчиво оглядывая женщину, спросил Арусс. Пигментные кляксы, растянутый еще недавно живот — исчезли. Сандра стояла перед ним — розовощекая, подтянутая, на высоких каблуках.

— Он в скверике. Я не стала тащить его сюда. Ветрено и сыро у воды.

— В скверике? Ты что, его там одного бросила?

— А что такого? В коляске. Лежит себе, дремлет.

— Ненормальная! А если его...

— Кому нынче нужен чужой ребенок! Своих-то не жалеют, бросают прямо в роддоме.

— Чокнутая дура,— крикнул он, схватил ее за руку и потащил за собой. Сандра громыхала следом на высоченных каблуках. Потом вырвалась, сбросила обувь и обогнала его. Он глядел ей вослед. Она бежала, по-женски ставя ноги. И ему захотелось ее. Когда остановились, сказал об этом. А потом, смутившись, отпустил комплимент, мол, ты такая стройная, как будто бы и не рожала... Она, тяжело дыша, прежде всего отреагировала с виноватой улыбкой на комплимент:

— Это я пояс нацепила, заграничный. Кажется, французский.— И лишь после этого глянула на него, как на психа, только глаза круглыми стали, и согласилась: — Хорошо! — и пошла дальше, покраснев.— Только мне придется по этому поводу отлучиться. Я ненадолго. Посиди тут.— Сандра вывела коляску с клумбы, где та стояла чуть ли не на самой середине, среди апрельских крокусов, и быстро пошла в сторону Кизиловой горки.

В сквере было затишно и ароматно. Пахло молодой, буйно проросшей хвоей, растопленной вчерашним солнцем, смолой кипарисов и кедров. Он приподнял кисею, навивавшую над коляской, и увидел круглое молочно-розовое личико. На этот раз было хорошо видно, что дитя его. Было в этих неясных еще черточках нечто весьма знакомое. Словом, это был несомненно он. Свой, нашенский. Арусс опустил тюль. Отошел, закурил. В кроне голубой ели тенькала какая-то пичуга. По ветвям платана носилась белка, фыркая и цокая. Горько пахло долетающим с моря воздухом. Весна! Господи! В который уж раз, а все как бы впервые! Выкурив сигарету, он оглянулся. Сандры не было. Что это она?

Малыш завозился, коляска покачнулась. Силен, восхитился папаша. И тут же испугался: а что если ребенок начнет кричать? Принялся покачивать коляску. Сандры все не было. И куда запропастилась? Вдруг ему показалось, что Сандра больше не придет. Отдала ему его сына, а сама смылась. Навсегда. И даже имени ребенка не назвала. Подарила. На миг стало нехорошо. Куда деваться, если так? Домой везти? Как же, обрадуются там. Вот вам дорогие — жена и дочка — новый член семьи. Прошу любить и жаловать. Как зовут? Промашка вышла. Не знаю. Нет! Сандра не такая. К тому ж она наверняка его еще грудью кормит. Грудных не подбрасывают... Подкидыш! Надо же! Он снова оглянулся. Сандры не было.

Явилась она минут через сорок. Уже после того, как малыш, накричавшись, переодетый неловкими руками папаши, с трудом отыскавшим в багажнике коляски запасные пеленки, благодарно затих, но не заснул, а с пристальным вниманием рассматривал кусок проясневшего неба с белым облачком, ветвь кедра ливанского, взлохмаченную голову попавшего в зону обзора своего спасителя.

— Извини, милый! Впопыхах забыла вещи. Пришлось бегать домой.

— Я так и думал,— ответил он, облегченно закуривая.

— Плакал? — участливо наклонилась Сандра над коляской. И он увидел, как лопнули, поползли на тугих ее ляжках колготки. Сандра почувствовала аварию.— Вторая пара за неделю. Пропасть какая-то.

— Худеть надо,— сказал он.

— Куда двинем? — весело осведомилась Сандра.

— Куда, куда? А то не знаешь, куда можно сейчас пойти...— пробормотал он и тут же, спохватившись, спросил:

— Звать-то как? Я ж до сих пор не знаю...

— Мог бы и сам бы догадаться или подсказать матери, как назвать сына...

— Догадаться? Что у меня голова — Дом Советов?

— Максим,— Сандра рассмеялась и с превосходством поглядела на его. Она всегда так глядела, когда была уверена в себе.

— Максим? С какой стати?

— Ну как же? Не догадываешься? Ведь мы его сотворили с тобой на улице Максима Горького.

— И в самом деле...— ответил он.— Именно по этому адресу мы сейчас и направляемся. Только хотел бы я знать, как мы назовем второго сына, которого сейчас сотворим.

— Второго? — Сандра незнакомо как-то посмотрела, но тут же рассмеялась.— Насчет второго сына я пока не думала. Да и не получится. Я кормлю этого грудью. И, пока кормлю, я в безопасности. А если что — не проблема. Назовем Алексеем, настоящим именем Горького.

— Согласен,— ответил он.

— А в мастерской сейчас никого?

— Коляня на службе. Я позвоню на всякий случай. У тебя нет двушки?

Сандра выудила из кармана плаща горсть монет. Он отыскал среди них нужную и пошел звонить.

Пока он шел к будке, пока звонил, она разглядела его. Походка какая-то не такая, скованный. «Видать, переживает, что не сразу принял меня и Максика,— подумала Сандра снисходительно,— Но ничего, оттает. Все пройдет, подзабудется. А может, он болеет? Надо бы его к хорошему врачу повести. Живет, как в воду опущенный. Никому нет до него дела. Дочка — еще ребенок. А жене он и даром не нужен. Все! Баста. Теперь мы с Максиком о нем заботиться будем, никому в обиду не дадим».

Сандра катила голубую с развивающейся занавеской коляску. Арусс едва поспевал за нею. Шагал, вслушиваясь в стук Сандриных каблуков. Сандра — шумная женщина. Одежда на ней шумная. И когда одежды на ней нет — Сандра поет. Не голосом. Но голосом души. А сейчас слышен голос тела ее. Отдохнувшего, полного соков, которыми кормится маленький. Разве жена она мне? Но ведь она мать моего сына... Он шел за ней как за нитью иголка... И вдруг ощутил иную силу, более властную. Она замедлила ему шаг. Велела оглянуться.