Николай встал, нащупал приемник.  Засветилось  зеленоватое  окошко.  Он выбрал нужный диапазон, нажал кнопку настройки. И тут же явственно  зазвучал такой знакомый голос.

     Тим объяснил, что прибег к радио, поскольку Николай недостаточно хорошо (как он деликатно сформулировал) воспринимает психические волны. Он попросил прощения за предыдущий разговор, да резкость. "Ну  что  ты,  это  мы  должны просить у тебя прощения, Тимоша". Нет, говорил Тим, теперь  он  увидел,  что прямых путей нет, и лучше понял трудное  назначение  человека.  "Я  рад  это слышать от тебя, Тимоша. У меня появляется  надежда  на  лучшее".  Ты  прав, говорил Тим, на лучшее надо надеяться.  "Так,  может  быть,  еще  не  поздно сообщить им, прекратить охоту? Ты вернешься, Тим.  Мы  снова  будем  спорить часами..." Нет, сказал Тим, поздно, и возврата быть не может. "Но почему?" Я уже не тот, говорил Тим, мне уже не о чем спорить с вами,  незачем  спорить. Нечему учиться у вас, скорее наоборот, я мог бы научить вас  многому.  Но  и это невозможно. "Почему?" - снова воскликнул он. По разным причинам, говорил Тим. Я очень много узнал за это короткое время. Для меня, правда,  оно  было не таким уж коротким. Секунды я воспринимал  как  годы.  Я  успел  устать  и состариться. Не вводите фермент Кларе и Питу. Сейчас они милые и счастливые. И им радостно узнавать. Но чрезмерное знание убивает.

     Он вдруг понял, что Тим стал совсем другим.  Почувствовал  безграничную мудрость  еще  два  дня  назад  инфантильного  задиристого  подростка  -   и испугался. Потом он вдруг заторопился,  ему  хотелось  зачерпнуть  из  этого бездонного колодца. Пошли невпопад вопросы.

     "Я не могу тебе рассказать всего, - говорил Тим, - не имею права.  Люди должны выстрадать свои знания. Это космический закон. По той же  причине  ни одна высшая цивилизация не вмешивается в дела низшей.  Чтобы  не  лишить  ее самостоятельности и самозначимости. Сейчас, Коля, ваша Земля  -  ковчег.  Вы носитесь по безбрежному океану, который для  вас  пуст.  Вам  еще  предстоит понять, что вы не одиноки". - "Значит сейчас мы еще не доросли?"  -  спросил он. "Вы - еще нет", - мягко ответил Тим. "А ты связывался с  ними?"  -  "Они связывались со мной". - "Ты не  можешь  мне  рассказать  о  них?"  -  "Я  не вправе". - "Тим, послушай, - сказал он, - ты так мудр. Почему ты  не  хочешь вернуться?" - "Все не так просто. И потом, ты забываешь, что я - не человек. Как мне жить среди вас?".

     "Тим, - попросил он, -  ответь  еще  на  один  вопрос.  В  чем  загадка бесконечного?" - "Ты неверно  ставишь  вопрос,  -  говорил  Тим,  -  загадки бесконечного нет. Есть лишь загадка конечного:  жизни,  творчества,  борьбы. Быть   бесконечным   легко.   Бесконечное   -   это   смерть,   растворение, безмятежность, покой. Живое - всегда  конечно,  всегда  ограничено,  хотя  и бьется в этих границах и ломает их. Человек конечен. Ты  -  конечен.  Трудно только понять, как ты можешь думать о бесконечном. Но знай, что часто -  это тяга к смерти, ее пугающее, но такое соблазнительное дуновение".

     Он молчал. Потом спросил тихо: "Тим,  скажи,  а  ты  можешь,  ну  я  не знаю... В общем, можешь ты  уничтожить  этих  охотников?".  Да,  он  мог  их уничтожить. "А все человечество?" Да, и все человечество. Но... Нет,  он  не может, сказал Тим. То есть он обладает такими возможностями, но есть на  это высший запрет... То, что люди называют нравственностью, истиной, целью...

     "Еще вопрос, - сказал он. - Скажи, есть ли жизнь... после жизни?" -  "Я знаю ответ, - говорил Тим, -  но  он  невыразим  языком  человека.  Сознание большей части людей замкнуто внутри понятийного шара, который растет  вместе с опытом человечества. Ответ на твой вопрос пока вне  шара.  Еще  нет  таких слов у вас, и ты не сможешь меня понять, как халдейский звездочет  не  понял бы принципа телевидения. Впрочем, загляни в Паскаля: он хотя и  не  отвечает на этот вопрос, но дает хороший совет, как жить, не получив на него  прямого ответа".

     Николай еще острее ощутил разделяющую их бездну и сам захотел закончить разговор. "Раз ты не можешь открыть нашу судьбу, скажи хотя бы, что будет  с тобой?" - спросил он. "Со мной,  -  сказал  Тим,  -  со  мной  будет...  Как бессмысленно  большой  мозг,  как  безобразное   скопление   нейронов,   как обнаженный комок мыслей - я обречен. Но ты не волнуйся, Коля, это не значит, что я погибну. Выход есть".

     Из статьи Ч.Стюарта в "Кроникл". 29 июля, воскресенье, утренний выпуск.

     Занималось  тусклое  утро.  Вертолеты,  во  второй   раз   поднятые   с военно-воздушной базы "Эллис", шли на высоте сорок метров.

     - Учти, Джек, он  выводит  из  строя  любые  средства  радиотехнической разведки. Можно рассчитывать только на свои глаза, да и то с  осторожностью: он гипнотизер. Вы должны уничтожить объект, находящийся в квадрате  двадцать на двадцать миль. - Майор Уитни ткнул пальцем в карту. - Пройдете  ущелье  и сразу  же  начинайте  обрабатывать  пески.  Вчерашняя  неудача   не   должна повториться. Лететь не выше пятидесяти метров,  чтобы  проплавить  почву  на глубину не менее метра.

     Цепь машин втягивалась в  горловину  каньона,  другой  конец  которого, резко расширяясь, выходил в пустыню. Джон Фулбрайт помнил  картину,  которая должна открыться через три минуты: в  колеблющемся,  не  остывшем  с  вечера воздухе плавают красноватые скалы. И редкие пятна чапараля и агав  на  бурой каменистой земле. Через час все  это  пространство  превратится  в  медленно остывающую корку лавы.

     Стены каньона круто раздались.

     - Джек, ты что-нибудь, понимаешь? - спросил второй пилот.

    Кройф пришел в себя от неожиданного  и  нового  ощущения.  Это  не  был какой-нибудь определенный звук - было физическое ощущение  свежести.  Не  то чтобы остывающая предутренняя пустыня  отпускала  путника  из  горячих  лап. Совсем нет, не  просто  исчезла  духота,  и  шорох  песка  сменился  другими звуками, более чистыми и влажными. Кройф дышал другим воздухом. Он  полоскал легкие нежной прохладой леса, росистого  утра,  впитывал  горьковатый  запах смолы. "Какой  странный  переход  в  небытие!.."  Эта  картина  должна  быть отражением чего-то виденного раньше, но он не помнил, где это было.  И  было ли? Сознание  вновь  ускользало.  Сквозь  полузакрытые  ветки  он  разглядел светло-зеленый шелк, освещенный сверху... или изнутри. Ах да, вспомнил,  это абажур настольной лампы из его кабинета в Эйндховене. Но как он попал  сюда, в Скану?

    Пробуждение Роберта Мэллори  было  восхитительным.  Он  еще  не  открыл глаза, но ощутил уже необычайную бодрость  во  всем  теле,  рожденную  -  ну конечно же глубоким  освежающим  сном.  Усталость  вчерашнего  дня  исчезла. Сейчас, еще несколько секунд, и он  откроет  глаза  и  встанет.  Один,  два, три... Мэллори приоткрыл левый глаз и похолодел:  страшная  безгубая  пасть, увенчанная двумя полушариями глаз, и пульсирующий мешок подбородка  у  самой его щеки, прижатой к пледу. Мэллори отпрянул и вскочил на ноги. Перед  ним сидела лягушка. Он стоял и двух шагах от круто спускающегося к воде  обрыва. Под ногами росла влажная трава, а там, где вчера были сизые листья чапараля, стояла сплошная зеленая стена.  Со  всех-сторон  к  нему  тянулись  мясистые мокрые листья. Мэллори глянул наверх - там на высоте вытянутой руки полыхали оранжевые кисти рябины.