- Ну хорошо,  давайте  пользоваться  синонимом  гениальности:  как  вам пришла в голову эта простая формула?

     - Она мне приснилась.

     - Приснилась?

     - Честное  слово.  В   какой-то   полудреме...   Я,   конечно,   думал, прикидывал... Ну, а потом...

     - Больше спите, Ник, вот вам  мой  совет,  -  Кройф  улыбнулся  и,  как показалось Николаю, чуть ли не подмигнул.

     - Я во сне ловил бабочку. Поймал и вдруг вижу - это формула. В  готовом виде.

     - Да, да, - мечтательно сказал Кройф, - я всегда утверждал, что главное для ученого - умение хорошо поспать.

     - У мена к вам тоже вопрос, Бен.

     - Слушаю вас.

     - Насчет "Хьюз Эркрафт" и прочего - это они серьезно говорили? Я в этой ситуации начинаю себя неловко чувствовать. Я же не  подряжался  работать  на военных.

     - Оставьте,  Ник.  Не  забивайте  голову  всякой  чепухой.  Я   же   не задумываюсь над тем, ночуют ли в Пущино агенты ФСБ или как там их?  Как  она называется, эта ваша нынешняя сигуранца? Если впустить эти мысли  в  голову, надо бросить науку и вязать носки у камина в Эйндховене. Я уже тому рад, что мы с вами работаем вместе и не надуваем друг  друга.  Это  немало,  поверьте мне, Ник.

     В пятницу, в половине пятого, возвращаясь из библиотеки в  лабораторию, Добринский увидел в коридоре унылую спину Шеннона.

     - Ты же ночью дежуришь. Чего так рано пришел? - удивился Николай.

     - Дома не сидится, - мрачно ответил Лэрри, раздавив окурок о край  урны и сунув в губы следующую сигарету. - У меня, видишь  ли,  дома  ограниченные возможности для развлечения. Ха-ха. Шутка.

     - Ты слишком много куришь, Лэрри, - заметил Николай.

     - Скажешь, вредно? Жить вообще вредно. Настолько вредно,  что  в  конце концов от этого умирают.

     - Свежая мысль. Но ты чем-то удручен, раз она пришла тебе в голову.

     - Ох, Ник. Жизнь трудная и грязная штука.  Говорю  это,  сознавая,  что мысль эта не новее предыдущей. Била  меня  жизнь  и  трепала.  А  результат? Чистый нуль. В молодости меня считали талантливым. А теперь, а-а... Что  там говорить. Задрипанный лаборант у великого воображалы Кройфа.

     - На Кройфа ты зря.

     - Все они одинаковые. Все  считают  Шеннона  ничтожеством  и  пьяницей. Опустившийся человек? Да. Но и у него есть душа. И  ему  бывает  больно.  Да разве это кому-нибудь интересно? Эти амебы под колпаками  им  в  тысячу  раз дороже живого человека. Вот Дик - вроде неплохой малый, не чета этому зануде Хадсону, но и тот мне чуть кости не переломал.

     - Это еще как?

     - А вот так. Я ведь воспитанный человек, Ник. Я улыбнулся  мисс  Сэлли. Ну сделал ей какой-то комплимент. Так этот  псих  сказал,  что  повесит  мои челюсти на заборе, если увидит меня в миле от мисс Эдвардс.

     - На Дика грех обижаться. Чудесный и  справедливейший  человек.  А  что горяч - так это мне даже нравится.

     - Эх, Ник, хороший  ты  парень.  Только  с  тобой  и  можно  поговорить по-человечески.

     - Брось, Лэрри. К тебе здесь все неплохо относятся.

     - Рассказывай! Ну ладно, я ведь не жалуюсь. Вот что. Есть одно дело,  я хотел бы посоветоваться, а обратиться не к кому. Может,  найдешь  время  для разговора? Только не на ходу, дело серьезное.

     - Знаешь что, давай сегодня попозже. Я съезжу в город и вернусь часов в восемь. Идет?

     - Идет, - Шеннон улыбнулся, и Николай подумал  вдруг,  что  никогда  не видел его улыбающимся. Когда  Добринский  уже  открыл  дверь  в  холл  перед кабинетом Кройфа, до него донесся голос Лэрри: "Спасибо!"

Отрывок из программы Ордена серебряного рассвета, написанной бывшим репортером уголовной хроники, а ныне автором жестоких романов и магистром Ордена Кеннетом Фоллом:

     "До сей поры в мире развивались  и  боролись  две  идеологии:  слева  - потный  коллективизм,   побочное   порождение   ранних   форм   промышленной цивилизации, справа - концепция господ и рабов, пастухов и стада. Над  этими крайними точками пыталась подняться некая теория  развитого  индустриального или же постиндустриального общества, главная функция которого -  управление, или манипулирование людьми. Мы живем в эпоху заката этого общества, убившего себя собственными испражнениями. Ни одна из этих идеологий  не  спасет  мир. Поэтому мы зовем к новой форме отношений между людьми и между  Человечеством и Природой. Мы зовем к очищению от  мерзости  коллективизма  и  рабства.  Мы построим общество свободных, физически совершенных и психически  полноценных людей, изживших рефлексию и  комплексы,  свободных  от  патологической  тяги помыкать  ближним  или   повиноваться   ему.   Технология   обеспечит   наши неизвращенные  потребности  и  снимет  оковы  с  духа,  который  воспарит  к сказочным высям. Мы провидим великий взлет  наук  и  искусств.  Мы  провидим серебряный рассвет после долгой ночи демагогии и меркантилизма.

     Такова наша цель.

     Но путь к ней тернист, и к спасению придут немногие. Это  не  призыв  к уничтожению братьев. Это Великая Стратегия Духовного Обновления.  Лишь  один из десяти увидит серебряный рассвет над  вечно  молодой  Землей,  где  среди буйной, нетронутой природы Человек  явится  гордым  и  прекрасным  животным, подобным мустангу в прерии, тигру в джунглях, орлу в небесах..."

   - Тимоша, я принес, что ты просил - Франциска Ассизского и Ботанический атлас.

     - Спасибо, Коля.

     Николай вложил микрофишку в гнездо и нажал клавишу ввода информации в гнездо.

     - Читай.

     - Хорошо. Но я еще хотел бы  вернуться  к  нашему разговору о Платоне.

     Николай глянул на часы - без четверти восемь. Пора было идти  к  Лэрри. Интересно, что это за серьезное дело, о котором тот упоминал.

     В лаборатории было тихо. Добринский пересек холл,  заглянул  в  кабинет Кройфа, потрогал зачем-то клюшки для гольфа. Потом вышел в коридор и  открыл дверь в комнату, где стоял контрольный стенд.  Никого.  "Где  же  Шеннон?  - подумал Николай. - С  кем  он  сегодня  дежурит?  Со  Стивом,  кажется".  Он автоматически бросил взгляд  на  приборы  -  подрагивает  стрелка  на  шкале скорости клеточного деления, но вроде  все  в  порядке.  Мысленно  он  начал проигрывать варианты предстоящего диалога с Тимом. Ну что ж,  Платон  -  это неплохо. Именно на этом поле  можно  найти  одно  из  уязвимых  мест  в  его построениях: Тим привык вовлекать в свои высказывания преимущественно  общие понятия - универсалии. Ведь по сути он живет в мире идей,  сконструированном Платоном, в мире сущностей вещей, независимых  от  вещей  единичных.  Вот  и получается, что  человечество  для  Тима,  как  и  для  Платона,  существует независимо от людей, от каждого человека. Легко в таком  случае  планировать "акции" в отношении всего человечества - перестройка коллективного  сознания и тому подобное. Ведь это у человечества, а  не  у  отдельных  знакомых  ему людей. Так рассуждали все утописты прошлого.  Но  сколько  же  они  угрохали конкретного народа.

     Николай вернулся к пульту Тима и присел.  От  усталости  слегка  резало глаза, и зеленое поле индикатора  приятно  успокаивало.  По  Платону,  можно мыслить о  таких  сущностях,  которые  не  даны  нам  в  чувственном  опыте. Достаточно представить себе, например...

     - Представьте себе, например, число песчинок на этом берегу, -  плавное движение руки указало на убегающую вдаль серо-желтую полосу влажного  песка, и взгляд Николая оторвался от нежной зелени  миртовой  рощи.  -  Представьте фиговое дерево или холм. Не тот, который мы сейчас видим перед собою, а холм вообще, как бы не существующий, но родственно равный всем холмам  на  свете. Для  того,  чтобы  существовали  подобные  мысли,  должны   существовать   и соответствующие им объекты. Они суть общие понятия, идеи. Есть  идея  холма, идея  фигового  дерева.  Но  идеи  блага,  истины,  красоты  -   вот   сущие реальности. - Бородатый курчавый человек в белом хитоне, схваченном на плече серебряной пряжкой, светлыми спокойными глазами посмотрел на Николая.