Из приоткрытой в соседнюю комнату двери сочился тонкий аромат, далекий, впрочем, от парикмахерского обихода. Хотя воспоминания о кухне Эдвардса были еще свежи, нос Николая с удовольствием ловил нежный запах жареных  грибов  и чабреца. Брат портье  походил  на  своего  монументального  родственника  не наружностью, а разговорчивостью. И пока  журчал  его  голос,  а  по  волосам бродила массажная щетка, Николай представлял себе встречу с сэром Монтегю  - без особого трепета,  несмотря  на  предостережения  портье,  и  с  Кройфом, которого он видел в Москве, но знаком с которым не был.

       - Эти молодые дарования думают, что содержимое  их  черепа  дает  право носить на голове первозданный хаос, - вещал мистер Гудвин. - К счастью,  сэр Монтегю и сэр Мэтью получили хорошее европейское воспитание, но  их  пример, увы, для молодых сотрудников ничего не значит.  Они  боготворят  Кройфа.  Не знаю, может быть, он и гениален, но, с моей точки зрения, уход  за  волосами ему бы не повредил. С вами интересно  работать,  хотя  и  не  просто:  волос жесткий, упругий. Вы, судя по выговору, англичанин?

     Николай, не успевший сказать и двух слов, не понимал, каким образом Дж. Гудвин мог составить мнение о его выговоре.  Однако  отвечать  не  пришлось: последний удар кисти - и картина была закончена. Николай  увидел  в  зеркале безупречную линию прически, лишившую его остатков мальчишеского облика.

     - Вот теперь сэр Монтегю не скажет вам  того,  что  он  сказал  Ричарду Глену, когда тот осмелился прийти к нему вот с такой гри...

     - Джордж!  -  в  проеме  двери  показалась  высокая  фигура  ухоженного человека средних лет с чувственным ртом. - Ты не забыл про свое варево?

     Дж. Гудвин потянул носом, лицо его трагически перекосилось.

     - Боже правый, Кен! Мой шапон  э  шампионьон  а  ля  крем!  -  отбросив салфетку, он исчез за приоткрытой дверью.

     Загремели сковородки. Что-то зашипело.  До  Николая  явственно  донесся аромат хорошо сдобренной перцем курицы и жареных грибов.

     Прислушиваясь к вкусному запаху, Николай с грустью подумал, что ему так и не пришлось услышать имеющую, по-видимому, широкое  хождение  в  Ноксвилле историю о том, что же сказал сэр Монтегю Бодкин некоему Ричарду Глену, когда тот... и так далее.

     Было  без  четверти  два,  когда,  миновав  квартал   новых   коттеджей сотрудников Центра, Добринский вышел  на  набережную  Колорадо  и  сразу  же наткнулся на заключенную в  каре  пальм  стоянку  с  дюжиной  автомобилей  и микроавтобусов.  Он  выбрал  двухместный  "форд-электро"  красного  цвета  и собирался было уплатить за месяц вперед,  но  молодой  человек,  оформлявший заказ, посоветовал не торопиться, поскольку, как он объяснил,  Центр  обычно берет на себя расходы за аренду автомобилей своими служащими. Уплатив за  сутки,  Николай  вырулил  на  дорогу  и  скоро  оказался  в окружении весьма скудного пейзажа, свидетельствующего  о  близости  пустыни. Когда река удалилась на несколько миль, Добринский почувствовал себя неуютно от сухого жаркого ветра и,  закрыв  стекла,  включил  кондиционер.  Ехал  он медленно, и дорога заняла не  обещанные  семь  минут,  а  целых  пятнадцать, которые он употребил на то, чтобы вспомнить все слышанное им о сэре  Монтегю Бодкине.

    Пройдя сквозь Итон и Кембридж, Монтегю Бодкин увлекся  биофизикой.  Его научная карьера была столь же блистательной, сколь прихотливой.  Опубликовав несколько нашумевших работ по гелиобиологии - той области биофизики, которая изучает воздействие солнечной радиации на живые  организмы,  -  сэр  Монтегю внезапно потерял к ней интерес и занялся астрономией, пытаясь оживить в этой науке астрологические мотивы. В его речах и статьях замелькали имена Гвидда, Мишеля Нотрдама, Иоганна Кеплера, Ганса Горбигера. Он доказывал, что  методы научного прогнозирования обречены на роковую неполноту,  если  игнорировать, не использовать - разумеется, во всеоружии рациональной критики -  мудрость, накопленную поколениями азиатских и европейских астрологов  и  оккультистов. Осмеянный коллегами, он исчез с научного горизонта, чтобы вынырнуть вновь  в обличье поэта-авангардиста - опубликовал два-три сборника стихов, обогнавших в оригинальности,  по  утверждениям  некоторых  постмодернистских  критиков, Элиота, Йейтса и Одена. Несколько эссе по истории  науки  вышли  из-под  его пера,  прежде  чем  увидел   свет   капитальный   труд   по   экологическому прогнозированию. Сэр Монтегю едко высмеял последнюю  надежду  экологов,  так называемую  идею  устойчивого  развития,  довольно  убедительно  показав  ее внутреннюю противоречивость. А заодно  не  без  юмора  прошелся  по  мрачным представлениям о  назревающем  глобальном  экологическом  кризисе  или  даже коллапсе. Злые языки утверждали, что Бодкину не дают покоя лавры Чижевского, о котором говорили как о Леонардо да Винчи двадцатого века. Однако Александр Леонидович  Чижевский  успел  вовремя  отодвинуть  на  второй  план  поэзию, живопись и историю, с тем чтобы сделать ощутимый вклад в биофизику: он-то  и создал гелиобиологию.

     Бодкин  не  оставил  заметного  следа  ни  в  одной  области  науки   и искусства - Леонардо да Винчи  своего  века  из  него  не  вышло.  Но  после двадцати лет проб и ошибок в нем обнаружились два свойства.  Во-первых,  сэр Монтегю развил в себе обостренное чутье на ожидаемые зигзаги и катаклизмы  в развитии научного постижения мира. Он безошибочно определял горячие точки  и предсказывал тупик для одних идей и торную дорогу для  других.  Он  поставил крест на надежды в области  высокотемпературной  сверхпроводимости,  предрек кризис  некоторых   направлений   традиционной   медицины   и   фармацевтики (подчеркивая,  например,  вредоносные  последствия  применения  аспирина   и альбумина, излюбленных средств американских  эскулапов  от  всех  болезней), снисходительно отнесся к практике  клонирования,  довольно  точно  определил этапы окончательной победы над раком и СПИДом, но не упустил случая  указать на ряд пагубных последствий повсеместного распространения компьютерных сетей и  Интернета.  Несколько  лет  он  находился  в  положении  Кассандры:   его пророчества встречались холодным скептицизмом, а то и насмешками.  Но  время шло. Одно за другим сбывались предсказания "старого Монти",  и  отношение  к нему переменилось. Его пригласили  на  должность  консультанта  министерства планирования научных  исследований.  Вот  тут  и  проявилось  второе  ценное качество Бодкина - он оказался редких способностей организатором.

     Столкнувшись с задачей управления сложными  системами,  Бодкин  осознал неизбежность нового кибернетического взрыва, аналогичного  буму  полувековой давности, связанному с развитием микроэлектронной  технологии.  Сэр  Монтегю утверждал, что одряхлевшая полупроводниковая микроэлектроника зашла в тупик, каковое обстоятельство  влечет  за  собой  неминуемый  упадок  в  роботоике, вычислительной  технике  и  прочих  ипостасях   искусственного   интеллекта. Компьютеры последнего поколения блестяще играли в шахматы,  сочиняли  музыку (толпа не отличала ее  от  созданной  человеком),  решали  довольно  сложные инженерные задачи, но откровенно пасовали перед задачами  нового  типа  -  с нечеткими  условиями  и  размытыми  границами.  Но  именно  такие   проблемы возникали в болезненных  точках  развития  человечества  по  всему  миру,  а особенно  -  в  огромной  и  все  еще  пугающей  России.  Единственный  путь преодоления кризиса Бодкин усматривал в создании мозгоподобных биологических автоматов. "Если  Англия  не  хочет  плестись  в  хвосте  мирового  процесса развития научных и технологических идей, - заявил сэр Монтегю, - она  должна немедленно  приступить  к  разработке   всеобъемлющей   программы   создания биокибернетических устройств, пока это не  осуществили  американцы,  японцы, китайцы  или  русские,  которые  вот-вот  сделают   первые   шаги   в   этом направлении".  Однако  министерство   планирования   науки   Ее   Величества отказалось поднимать перед парламентом вопрос об  ассигновании  восьмидесяти миллионов фунтов на предлагаемую программу - суммы, названной сэром  Монтегю в качестве приблизительной оценки.