Как бы то ни было, в 1840-е Тютчев и представить себе не мог, что произошло бы с цивилизацией, с христианством, с миром в минуту всеобщего «воспламенения», если бы президент, вино­ват, «законный монарх, православный император Востока, еще замедлил своим появлением». Он был уверен, однако, что «Рос­сия не устрашится своего призвания и не отступит перед своим на­значением». И что мы непременно увидим «над этим громадным крушением... всплывающей святым ковчегом эту империю».10 По­пробуйте теперь заменить в его пылких тирадах христианство на демократию, революцию на терроризм и «православную импе­рию Востока» на Соединенные Штаты Америки — и посмотрите, что у вас получится.

Глава пятая

Воаочиыйвопрос (^ТеГИИ

Николая? Историки, как мы еще увидим,

горячо спорили — и спорят — о внешнеполитичес­кой стратегии Николая. Причем, поскольку кончилось его правле­ние общеевропейской войной, в которой, кроме России и Турции, приняли участие Англия, Франция и королевство Пьемонт, спор этот оказался без преувеличения международным. На тему происхожде­ния Крымской войны написаны сотни томов на многих языках. И мнения спорящих непримиримы. Одни, например, уверены, что смысл стратегии Николая сводился с самого начала к захвату Кон­стантинополя и расчленению Турецкой империи. Другие, напротив, считают, что направлена была его стратегия на сохранение целост­ности этой самой Турции. Одни говорят, что стремилась Россия при Николае к господству над Европой, другие, наоборот, что един­ственным её стремлением было обеспечить безопасность русского зернового экспорта через проливы. Одни убеждены, что стратегия

9 М.П. Погодин. Цит. соч., с. 271. 10 Ф.И. Тютчев. Цит. соч., с. 54.

эта была наступательной, агрессивной, другие, в первую очередь, конечно, «восстановители баланса», описывают её как сугубо обо­ронительную.

Объединяет эти непримиримые мнения лишь одно: все они ис­ходят из того, что у Николая с самого начала был некий стратегичес­кий сценарий, которому он всю жизнь следовал. И не допускают мысли, что сценариев таких могло быть много, что они могли сме­нять друг друга, сосуществовать друг с другом и даже друг другу противоречить. Между тем в действительности, как мы еще увидим, даже сама генеральная цель внешней политики Николая, цель, ко­торой он, можно сказать, жил на протяжении первой четверти века своего правления, разгром международной революции, замени­лась в начале 1850-х другой, откровенно ей противоречившей. Так что уж говорить тогда о стратегиях достижения этих целей?Если верить нашему анализу его внутренней политики, в созна­нии императора уживались самые разные, порою взаимоисключа­ющие убеждения. Он мог, например, вполне искренне «вести про­цесс против рабства» и столь же искренне противиться освобожде­нию рабов. Мог безусловно верить главному догмату Официальной Народности, что Россия не Европа (и европейская революция ей, стало быть, не грозит), и тем не менее всю жизнь бороться против этой невозможной революции — с помощью III отделения и 12 цен­зур. Он ни минуты не сомневался, что приручил Пушкина, но не со­мневался и в том, что Пушкин не перестал быть «ненавистником *

всякой власти».11 Так есть ли у нас основания полагать, что во внеш­ней политике дело обстояло иначе? Ведь говорим-то мы об одном и том же человеке.

Мне трудно поэтому понять, почему историки, исследовавшие внешнюю политику Николая, так неколебимо уверены в существо­вании какого-то одного непротиворечивого её сценария, будь то аг­рессивного или оборонительного. Может быть, дело в том, что писа­ли о его внешней политике преимущественно специалисты по между­народным отношениям, не особенно озабоченные противоречиями его политики внутренней? Как бы то ни было, самое полезное, ка­жется, что мы могли бы в такой ситуации сделать, это попытаться со-

11 «Отечественная история», 2002, № 6, с. 12.

) ставить своего рода свод внешнеполитических сценариев, которы- j ми руководствовался на протяжении своего тридцатилетнего прав­ления Николай. Каталогизировать их, если угодно, а потом просле­дить их совпадения, противоречия и мутации в конкретных полити­ческих обстоятельствах. Вот такой эксперимент и попробуем мы сейчас провести.

Глава пятая

ВОСТОЧНЫЙ вопрос Pl^yk

сценариев Первый сценарий предусмат­ривал безусловное сохранение целостности Турец­кой империи (назовем его поэтому для простоты «турецким»). На протяжении десятилетия 1829-1839 годов этот сценарий, как мы еще увидим, был для Николая приоритетным. Но и до самого нача­ла 1850-х, когда вся его внешнеполитическая стратегия пережила своего рода великий перелом, оставался «турецкий» сценарий, хотя и наряду с другими, основным фоном его политики. Это понятно, поскольку именно этот сценарий полностью отвечал как убеждениям Николая, так и его элементарным геополитическим расчетам. Николай, как мы знаем, был строгим легитимистом и всякое покушение на установленную власть рассматривал как революцию. Даже в феврале 1853 года, т.е. за несколько месяцев до войны, в беседе с британским послом сэром Гамильтоном Сей­муром, император твердо заявил, что не потерпит распада Турции на мелкие республики, которые «послужили бы готовым убежи­щем для революционеров».12

Эту принципиальную позицию Николая подкрепляли и геополи­тические соображения. Как инструктировал послов вице-канцлер Нессельроде в 1833 г., когда египетский паша Мегмет Али угрожал Стамбулу, «с водворением Мегмета Али в Константинополе Россия обменяла бы слабого и терпящего поражение соседа на сильного и победоносного».13 Потому и выступила тогда с оружием в руках Россия на защиту целостности Порты. Брюс Линкольн вообще стро-

История России 8 XIX веке (далее «История»), M., 1938,^5, с. 208.

Bruce Lincoln. Op. cit, p. 202.

ит на этом всю свою концепцию внешней политики Николая. По его мнению, еще в сентябре 1829 года император «пришел к выводу, что коллапс Оттоманской империи противоречит интересам Рос­сии». Более того, именно это решение Николая, уверен Линкольн, предопределило «генеральную линию русской политики на Ближ­нем Востоке до конца имперского периода русской истории».14

Он, правда, не упоминает, что непременным условием «турец­кого» сценария было для Николая установление единоличного про­тектората России над Оттоманской империей. Того, что француз­ский историкА. Дебидур назвал её «вассальной зависимостью от русской империи».15 Только такая зависимость надежно обеспечила бы, с точки зрения императора, как безопасность русского зерно­вого экспорта через турецкие проливы, так и стратегическую неуяз­вимость России со стороны Черного моря, т.е. с той единственной стороны, с которой она вообще была для морских держав уязвима. Я не говорю уже о том, что протекторат над Турцией развязывал Ни­колаю руки и для любых мер против революции в Европе, и для практически необъятной экспансии в Азии.

Ф.И. Тютчев так описал, если помнит читатель, эти соблазнитель­ные перспективы в знаменитом стихотворении «Русская география»:

Семь внутренних морей и семь великих рек.

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная — » Вот царство русское...

Упоминание о «семи внутренних морях», которые по любому счету должны были включать, кроме Черного, еще и Средиземное с Бал­тийским, несомненно выдает личные пристрастия автора (Тютчев все-таки полжизни провел в Европе), но размах, согласитесь, и впрямь умопомрачительный.

Второй сценарий можно было бы назвать «австрийским». Пред­ложен он был, по-видимому, канцлером Меттернихом при встрече с императором в Мюнхенгреце в сентябре 1833 года и практически совпал с высшей точкой успеха первого сценария, что, впрочем, не

Ibid., р. 203. «История», т.4, с, 343.

помешало Николаю принять на время к исполнению и его. «Австрий­ский» сценарий исходил из того, что раскол Священного Союза на конституционную и легитимистскую части — свершившийся факт. И поэтому «три северных Двора», Австрийский, Прусский и Русский, примирялись с капитуляцией Запада перед международной револю­цией и, вместо того чтобы пытаться его спасти, образуют непроница­емый щит для дальнейшего её движения на Восток. Вот как описы­вал эту разницу между двумя частями Европы граф де Фикельмонт, австрийский посол в Петербурге: «Союз трех Дворов выглядит как законный брак, приносящий порядок и счастье, тогда как союз мор­ских держав [Англии и Франции] — как связь распущенных вольно­думцев, способный привести лишь к разложению и хаосу».16