кровью пьяным,
рабам
всякого рода,
в рабство
богатым отданным. —
Власть Советам!
Земля крестьянам!
Мир народам!
Хлеб голодным!
1920-й ГОД
…Дни и ночи РОСТА. Наступают всяческие Деникины. Пишу и рисую. Сделал тысячи три плакатов и тысяч шесть подписей.
* * *
Пусть с поражением Врангеля притихла Антанта!
Товарищи! Оружие складывать не станете. Смотрите: кто на востоке против России нанят? — Ставленик японских капиталистических банд. Немного сил потратьте на этого, один удар, — и нет его (1920, декабрь)
* * *
Стой!
У тебя кожаная куртка и штаны.
Стыдно! Фронт мерзнет, фронту должны быть немедленно отданы. (1920, декабрь).
* * *
Ремонтируй сельскохозяйственный инвентарь — получишь хлеб!
Эй, товарищ!
Поищи дома,
нет ли металла
или металлического лома.
Сталь, железо, олово ль есть,
спеши на пункты сборные несть!
В сельских орудиях дыр немало,
пойдут на заплаты куски металла.
Вспашет землю чиненый плуг,
и всколосится хлебами луг.
И за твои обломки —
в вагоны
хлеб тебе крестьянин погонит.
(1921, март)
* * * Где работа — идите туда:
Первое Мая праздник труда
(1920, апрель)
Но странная из солнца ясь
струилась, —
и, степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела РОСТА,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко? —
Поди, попробуй! —
А вот идешь —
взялось идти,
идешь — и светишь в оба!»
Болтали так до темноты —
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты — свое,
стихами».
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма —
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг — я
во всю светаю мочь —
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!
(1920 г.)
24-й ГОД
…Закончил поэму «Ленин». Читал во многих рабочих собраниях. Я очень боялся этой поэмы, так как легко было снизиться до простого политического пересказа. Отношение рабочей аудитории обрадовало и утвердило в уверенности нужности поэмы…
Я знал рабочего.
Он был безграмотный.
Не разжевал
даже азбуки соль.
Но он слышал,
как говорил Ленин,
и он
знал — все.
Я слышал
рассказ
крестьянина-сибирца.
Отобрали,
отстояли винтовками
и раем
разделали селеньице.
Они не читали
и не слышали Ленина,
но это
были ленинцы.
Я видел горы —
на них
и куст не рос.
Только
тучи
на скалы
упали ничком.
И на сто верст
у единственного горца
лохмотья
сияли
ленинским значком.
Скажут —
это