— Н-нет, конечно…

— Вот это уже мужской разговор!

Вербовка прошла без осложнений. Прощаясь, человек в штатском проинструктировал нового агента, задание дал пустяковое — собирать информацию о студентах и преподавателях, снабдил деньгами. Не бог весть какой суммой, но все же…

— Можете покутить напоследок. Приоденьтесь, ваш костюм пострадал — выбросьте его. Друзьям, разумеется, ни слова, а эти прелестные картинки будут мирно спать в моем сейфе. Но если вы надумаете шутить, мы их и распространим по всему Шанхаю. Понятно, Господин Хо?

— Простите, как вы меня назвали?

— Отныне это ваше имя. И запомните основу основ:

Кто говорит — ничего не знает,

Знающий — тот молчит.

— Чьи это слова, господин студент? Не знаете? Великого Лао Цзы^[144]!

— Но я…

— Итак, отныне говорить о серьезных вещах будете только с моими людьми. Мое имя Кудзуки. Уверен, вы запомните его на всю жизнь. Кстати, о жизни — постарайтесь не ошибаться, ошибок мы не прощаем даже студентам.

Господин Хо скрупулезно выполнял поручения хозяев, Кудзуки он видел крайне редко, приказания получал от незнакомых субъектов, которые в противоположность говорливому шефу были немы как рыбы. Сотрудники Кудзуки разительно отличались друг от друга, Господин Хо всякий раз удивлялся, когда к нему на улице подходил оборванный странствующий факир, торговец или мальчишка-разносчик, незаметно для окружающих показывал тайный знак и тихонько шептал пароль. Однажды Господин Хо даже пожаловался капитану Сигеру, которому непосредственно подчинялся:

— Никак не привыкну к вашим людям, они постоянно меняются.

— А это не люди, — ответил кругленький японец. — Привыкайте, пожалуйста, не то мы вас заменим.

С течением времени Господин Хо поднаторел и перестал чему-либо удивляться: ни заданиям (смысл некоторых он так и не понял), ни собственным взлетам и падениям — волей полковника Кудзуки он был поваром в шикарном отеле, садовником, полотером, коммивояжером фирмы, экспортирующей трепанги и тайно торгующей оружием. Он привык к постоянным трансформациям и с горечью отметил, что утратил собственный облик, а потерять лицо — худшая из бед.

Господин Хо получал большое жалованье, хозяева были им довольны. С их помощью он возглавил банду хунхузов, грабил, сбывал награбленное через посредников, потихоньку приторговывал наркотиками. В банде Господин Хо был царь и бог, железной рукой творил суд и скорую расправу, его боялись: главарь был силен, ловок, как кошка, стрелял без промаха, никого не страшился, и тем, кто вызывал его гнев, не завидовали — их отправляли в царство теней.

Господин Хо обрел в банде высокий авторитет, сумел обуздать самых оголтелых разбойников, что, впрочем, не столь сложно при наличии могущественных покровителей. Бандиты не раз в этом убеждались. Долговязый Чжан неосмотрительно поспорил с Господином Хо при посторонних, потом опомнился и удрал. Главарь не огорчился: далеко не уйдет. Через несколько дней истерзанный труп Чжана обнаружили в лагере. Никто не знал, как изловили незадачливого беглеца, кто его привез и учинил расправу.

Даже Безносый, ближайший помощник главаря, озадаченно скреб плоский затылок…

XI

ПОГОНЯ

Лещинский дремал в седле. Усталость притупила чувство опасности; противник где-то далеко, за грядой лесистых сопок. Времени для раздумий предостаточно, никто не тревожит, поручений никаких — можно собраться с мыслями.

Очевидно, он стал рядовым — в услугах переводчика командир не нуждается, в девственной тайге кого повстречаешь? А о том, чтобы завернуть в какое-либо затерявшееся в таежных дебрях сельцо, не могло быть и речи — о непрошеных гостях сразу узнают пограничники.

Поначалу Лещинский, облизывая потрескавшиеся губы, торопливо и жадно разглядывал незнакомую местность; бешено билось сердце — ведь это Россия! Все здесь казалось иным — земля, трава, лес. Вот-вот появятся простоволосые поселяне в домотканых рубахах, онучах^[145] (переводчик совершенно не представлял, что это такое) и лаптях и истово повалятся в ноги богоданным освободителям: исстрадались, измучились под игом безбожной власти.

Но поселяне встречать новоявленных избавителей почему-то не спешили, Лещинский недоумевал: реальная действительность не соответствовала его наивным, порожденным рассказами Горчакова, стремившегося в первую очередь разжечь любопытство наивного барчука, представлениям.

Лещинский дернул поводья, лошадь, оскользясь на осыпях, споткнулась, и он едва не упал, чья-то сильная рука помогла ему удержаться в седле.

— Спасибо!

— Don’t menshen it^[146], — ответил Господин Хо.

Лещинскому хунхуз крайне неприятен, немало наслышался о нем от спутников. Красивое, отмеченное печатью порока лицо отталкивало. Лещинский поблагодарил китайца еще раз. Они обменялись несколькими фразами, Лещинский отметил хорошее произношение спутника.

— Ни в Оксфорде, ни в Кембридже я не учился, — сказал Господин Хо. — Не стройте иллюзий, господин переводчик.

— Тем не менее вы изъясняетесь как интеллигент, хотя, учитывая специфику вашей, так сказать, деятельности, это нонсенс, бессмыслица, нелепость. Но, видимо, вы не всегда были таким.

— Все мы были когда-то «не такими», господин переводчик. И вы тоже. Позвольте узнать, что вас сюда привело? Почему вы с нами? С какого языка собираетесь переводить? Кому?

Лещинский помрачнел, бандит попал в точку. Господин Хо давно уехал вперед, а переводчик все еще хмурился, раздумывая над своей судьбой.

Хунхуз, догнав Горчакова, поехал с ним стремя в стремя.

— Вам что? — резко спросил Горчаков.

Господин Хо медлил с ответом.

— Ну!

— Отряд движется слишком медленно. — Хо выжидающе умолк.

Горчаков вспыхнул.

— Похоже, вы забыли, кто здесь командует?!

— Как можно, господин! Но я знаю советских пограничников. Они настигнут нас!

— Мы давно идем без привалов, люди измотаны, едва держатся в седлах. Коммунисты не двужильные, они тоже устали…

Терпеливо выслушав, Господин Хо повторил:

— Они нас догонят!

— Что ж. Тогда будем драться!

— Бой?! — Хунхуз покачал головой. — Коротким будет этот бой.

— Довольно! Убирайтесь!

Хунхуз отстал, к Горчакову подъехал Маеда Сигеру.

— Чито он говорир?

— А! Спрашивал насчет привала. Люди устали.

— Привара не будет, господин Горчаков. Привара — не хорсё. Очинно не хорсё.

Горчаков выругался — бессмысленная затея! Поначалу замысел выглядел внушительным, теперь он казался идиотским: маршрут проложен по глухой тайге, кто сможет им воспользоваться? Если начнутся военные действия между Японией и СССР, какой кретин погонит сюда войска с пушками, танками, автомобилями, обозами? Зачем же вся эта комедия, именуемая операцией «Хризантема»? Горчакову стало не по себе. Спросить японца? Правды не скажет: хитер и изворотлив. Но должен же быть в операции какой-то скрытый смысл, иначе зачем людей гробить?

В полдень догнал Горчакова озабоченный Мохов. Поигрывал плетью, подбадривая шпорами уставшего коня, выжидающе молчал. Горчаков заговорил первым, маскируя шутливым тоном нарастающую тревогу:

— С чем пожаловали, атаман всевеликого войска? Чем порадуете?

— Командуйте привал.

— Рано, почтенный, преждевременно.

— Так. Стало быть, коней терять? Пеши далеко не уйдем, сгребут нас, как карасей сетью.

— Потому отдыхать и не будем, чтобы нас, как вы изволили заметить, не сгребли.

Мохов продолжал настаивать, Горчаков рассердился:

— Неужели не понимаете, чем грозит промедление? Задание не выполним, погибнем — пограничники идут по пятам!

— Они не ангелы, над чащей летать не могут. Такие же смертные, как мы. И ихним коняшкам отдых потребен!