– Не стой так, холода напустишь.

– Ой. Простите.

Я забралась на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу. Свет в кабине погас. Миккель медленно повел джип по улице мимо студенческого жилья, а потом на шоссе, ведущее из города.

– Можно я закурю? – спросил он.

– Только если и мне можно.

– Само собой. Возьми у меня сигаретку. В бардачке лежат.

Он нажал кнопки и опустил окна на пару дюймов.

Я вытащила покореженную папиросницу. Внутри лежало несколько аккуратно скрученных сигарет и зажигалка. Я раскурила две сигареты и протянула одну ему.

– Ну и как тебе тут? – спросил он.

Мы уже выехали из полосы домов. В окна я видела лишь кружащие в лучах фар снежинки.

– Очень нравится, спасибо.

– Хреново ты притворяешься.

Я попыталась снова:

– Место совершенно уникальное, но вся эта темнота меня немножко удручает.

– Это и есть классическое британское преуменьшение?

Я вспомнила, сколько плакала за последние две недели.

– Пожалуй. Чуть-чуть.

– У меня есть друг британец. Когда говорит, что у него что-то слегка побаливает, считай, он уже при смерти. Темнота может вогнать в депрессию. Зато это хорошее время, чтобы наобщаться с друзьями. Туристов меньше. И северное сияние. Из моего лагеря его отлично видно, вдали от огней большого города.

– Вы давно тут живете? – спросила я.

Почему-то меня смешило, что он называет Лонгйир большим городом.

– Тринадцать лет.

– Серьезно? Ух ты. И как вы… – начала я, но не закончила фразы.

– Я вырос на севере Норвегии. Неподалеку от вашей Астрид. Там все почти то же самое – мой городок тоже за Полярным кругом. Я работал на грузовом судне, ходившем между Лонгйиром и Тромсё. А потом услышал, что тут открывают туристическую компанию. Стал одним из первых гидов. Планировал остаться на год, но чем-то это место меня зацепило. До сих пор иной раз дыхание перехватывает. Ничего лучше нет, чем отъехать на снегоходе куда-нибудь подальше, вырубить мотор и сидеть слушать.

– Что слушать?

– Иногда слышно, как ветер воет или крачки кричат. Иногда – как снег трещит и поскрипывает. А иногда вовсе ничего. Начинаешь свои мысли слышать.

А я и так все время слышу свои мысли. Да еще как громко. Вот уж чего мне в жизни совсем не надо, так это тишины. Мой беспрестанный внутренний монолог показался бы еще громче обычного.

– Звучит потрясающе.

Я думала, что на этот раз лучше сумела изобразить в голосе энтузиазм, но Миккель лишь рассмеялся.

– Ничего, это место в тебя еще врастет.

Мы миновали аэропорт и начали подниматься на холм. Так далеко от Лонгйира я еще не уезжала. Свет фар выхватил из тьмы деревянный дорожный знак «Лагерь у конца дороги».

– А дорога тут и в самом деле кончается? – спросила я.

– Метров через двадцать.

Мы медленно, рывками ползли по заснеженной колее. Я ощутила, как меня снова скручивают школики. Мы все удалялись и удалялись от цивилизации. Есть ли тут водопровод и центральное отопление? Электричество? Чадящий костер и железный котел вместо кухни? Я нервно сжимала и разжимала во тьме кулаки.

– Чуть-чуть осталось, – сказал Миккель.

Вдалеке виднелись огни. Когда мы подъехали ближе, я различила очертания строений. Пара уличных туалетов и несколько деревянных избушек. Окна избушек янтарно светились.

Мы остановились и вылезли из машины.

– Вот главный домик. Кухня тут. Но сперва я тебе покажу, как тут что вокруг.

Он включил мощный фонарь и быстренько провел меня по своим владениям: обветшалые деревянные домики, в каждом несколько кроватей и именных шкафчиков, домик со снаряжением и душевая.

– У нас тут два уличных туалета, но есть еще один, со смывом, в главной хижине.

Потом он показал мне вольеры для собак, поменьше, чем у Астрид, и, соответственно, заметно потише.

– Иной раз мы устраиваем выезд на санях на пару дней, ночуем во льдах. В таких ситуациях нам нужен с собой выездной повар.

– Э… ну-у-у… по-моему…

Только тут я заметила, что он улыбается этой своей кривоватой улыбкой.

– А-а. Ха-ха.

– Готова приступать?

– Ага.

Он провел меня внутрь главного домика – в просторную комнату с деревянными панелями на стенах. Перед пылающим камином стояли старенькие потертые диванчики и кресла. Антресоли были битком забиты незнамо чем, а длинный деревянный стол завален бумагами. По всей комнате валялись лыжные очки, палки для ходьбы и фонарики. Как правило, беспорядок меня сразу бесит. Но здесь, в глуши, любое свидетельство того, что тут живут люди, внезапно радовало. Вообще-то в Лонгйире большинство ресторанов и отелей пытались имитировать стиль старых охотничьих хибарок, но всегда ощущалась некоторая нарочитость – только для туристов. Здесь же все было взаправду.

– Славное место, – сказала я.

– Угу. Посмотрим, что ты скажешь о кухне.

В углу виднелся дверной проем, занавешенный поеденным молью стеганым одеялом. Миккель отодвинул его и жестом пригласил меня заходить.

– Сюда.

Я обвела взглядом крохотное помещение. Плита с газовыми горелками. Почти такая же модель стояла у меня в первом самостоятельно снимаемом жилье. Газ в ней имел обыкновение гаснуть посередине готовки. Древняя микроволновка, чайник. А больше – практически ничего. Да еще и холодрыга. Я видела клубы пара от своего дыхания.

Миккель покосился на меня.

– Пойду принесу нагреватель.

– Спасибо. Что вы хотите, чтобы я приготовила?

– Там есть какая-то колбаса. Может, поджаришь с картошкой.

– Только и всего?

Он пожал плечами.

– Готовь, что захочешь. Бери все, что есть в холодильнике.

Через пятнадцать минут я стояла в кухне, а сзади мне грел ноги переносной обогреватель. Я решила, что предложение Миккеля как-то не вдохновляет. Зато я нашла полбутылки сидра и банку горчицы. В меню значилась тушеная колбаса с горчичным пюре.

Нож, которым я рубила лук, все время слегка уводило в сторону, так что кусочки выходили неровными. Оставалось только надеяться, что никто не заметит. Я нарезала яблоки, мелко нарубила чеснок и подрумянила лук на старой гнутой сковородке. Недавние страхи, стоит ли сюда ехать, казались сейчас просто смехотворными. Это блюдо я могла приготовить хоть во сне. Никто не подгонял меня, не отпускал ехидных замечаний. Вся кухня была в полном моем распоряжении – все равно что дома готовить. К тому времени, как тушеная колбаса побулькивала на плите, я пришла в такое солнечное расположение духа, какого не помнила со дня приезда в Арктику. Я послала эсэмэску Райану:

«Все идет отлично. Прости, что закатила истерику утром. XXX».

На кухню просочились звуки басовитых мужских голосов. Через минуту Миккель отодвинул одеяло на входе.

– Ну как обед?

– Готов.

– Давай раскладывать по тарелкам прямо тут. Иначе все враз сметут. Парни прожорливы, как волки. И ты с нами поешь.

– Вы уверены? – Как-то неуютно стало при мысли о том, что придется обедать с полчищем слюнявых мужиков.

– Вполне. Чего ради прятаться на кухне, словно Золушка какая.

Через несколько минут я сидела за столом среди мужчин с обветренными ветчинно-красными физиономиями и загорелыми почти дочерна руками. Такого типажа я обычно побаиваюсь, но не успела я сесть, меня забросали комплиментами.

– Вы нас просто спасли. Вчера у нас была баночная ветчина и горелые гренки. Хуже школьных обедов, – сказал один молодой человек напыщенно. – А в понедельник Миккель замахнулся на спагетти карбонара. Вывалил пакет сливок на переваренные макароны, а сверху накидал нарезанной ветчины. Ни приправ никаких, ничего.

– Я дарю вам бесценный арктический опыт голода и лишений, – сказал ему Миккель.

– О да, не сомневаюсь, во время зимовок трапперы питались именно что дерьмовой карбонарой, – ответил Напыщенный Юнец.

Миккель отмахнулся от него вилкой:

– Следи за выражениями, а не то будешь завтра собачьи вольеры чистить.