– А будто он и не был алкоголиком? По внешности и не скажешь практически, да? – как-то гулко выговорила она.
– Хотите печень его вам достану и покажу? По ней лучше видно, – докуривая сигарету, произнес врач.
– Спасибо, не нужно, – криво улыбнулась она, понимая, что, видимо, эта шутка должна была ее как-то подбодрить.
– Извините. Иногда сложно не забывать, что моя рутина – чья-то трагедия, – почему-то решил поделиться патологоанатом.
– Все в порядке. Мы давно не общались, да и все родственные чувства давно угасли. Как-то не сложилось у нас. Хотя теперь это вроде бы и неважно.
– Здесь мало что сохраняет свою значимость, – обвел глазами прохладное помещение доктор, – за это я и люблю свою работу. Понимаешь мелочность наших ежедневных проблем. Смерть будто списывает все счеты.
– Мне казалось, что подобную профессию выбирают, чтобы работать с нескандальными клиентами.
Доктор улыбнулся:
– Мои пациенты действительно молчаливы. И это приятный бонус в работе.
– Мои тоже мало разговаривают. Сложно говорить, пока врач копается у вас во рту, – забыв о том, что нужно звонить в ритуальное агентство и решать тысячи вопросов, продолжила разговор Алла.
– Вы, получается, коллега? А я и думаю, странно, что дамочке нашатырь не понадобился и чувствует себя почти как дома, – ответил, оживившись, врач.
– Да, коллега, – улыбнулась Алла, – спасибо за беседу и аккуратные швы, мне пора, а вам хорошего дня.
– Спасибо. И вам, – врач слегка замялся, – может, когда вы с этим закончите, – он скосил взгляд на белую простынь, – мы встретимся и выпьем кофе?
– Хорошо, – ответила Алла после недолгого молчания, будто обдумывала, хочет ли она пить кофе. В одно мгновение она открыла сумочку и уже через секунду держала в руках визитку, будто история про женские сумки, в которых может затеряться целая вселенная, не имела к ней никакого отношения. Она развернулась и молча вышла. Визитка осталась лежать на столе у головы, накрытой простыней.
День выдался дождливым, ветреным, но на удивление теплым. Алла стояла у края глубокой ямы, запачкав черные лакированные туфли глиной, но сейчас это несильно отвлекало ее внимание. Тонкой рукой в черном бархатистом рукаве он бросила ком грязной земли вниз, вместе с ним будто бы упал и ком, подступавший к горлу. Она не плакала, но весь ее вид: черный силуэт туфлей, чулок, платья, с выделяющимися на их фоне белыми кистями и бледным лицом со светлыми почти платиновыми волосами, – будто говорил: сегодня я прощаюсь с тем, что когда-то было дорого моему сердцу, сегодня я навсегда отрываю от себя этот кусок и закапываю его в землю, сегодня вместе с ним я хороню и часть себя. Она вспоминала, как летом они бегали во дворе и брат учил ее кататься на велосипеде, как он с компанией друзей целые вечера проводил на улице, пока она дома сидела с книжкой. Тут он не понимал ее увлечения. Зачем читать о людях, если вот они рядом – живые и настоящие. Тогда в далеком детстве он был очаровательным мальчишкой: ребята хотели быть похожим на него, девочки влюблялись. Веселый, живой, общительный. Когда что-то пошло не так? Что толкнуло его на этот путь? Путь, который привел его сюда, в новый дом площадью два квадратных метра. Алла вспомнила, как еще в ординатуре она иногда возвращалась домой очень поздно, а его не было. Мама кормила ее супом, слушала историю ее дня, а когда Алла без сил шла спать, мама говорила: «Я еще посижу, подожду Петю». Петр приходил под утро, когда Алла уже завтракала и собиралась. Волнение матери и сестры вызывало у него покровительственную усмешку: «Я знаю что делаю. Не нужно переживать. Я же не маленький. Мне просто захотелось расслабиться». Теперь под лакированной крышкой он был абсолютно расслаблен. Куда делись его знакомые? Алла ответственно пыталась найти всех его близких, обзвонила все номера, что были в телефонной книге, обошла соседей, проверила соцсети и написала всем подписчикам. Она хотела, чтобы те, кому он был дорог, пришли проститься с ним. Но в итоге кроме нее и могильщиков на кладбище в этот день пришло два мужчины, которые, узнав, что водочки на поминки им не дадут, быстро растворились в осеннем дожде. «Никому не нужен, как и я», – промелькнуло в голове Аллы. Когда церемония закончилась, Алла вернулась домой. Около часа она сидела на полу прихожей, глядя на дверной проем, пока мысли бессвязно сменяли одна другую, а после встала, стряхнула с себя всю боль с каплями дождя, помыла туфли, переоделась и пошла готовить ужин.
Наутро ее ждало не только холодное пронзительно-синее осеннее небо, но и сообщение «Доброе утро. Надеюсь, что у вас все хорошо. Это Марк, по поводу кофе». Алла улыбнулась: «Больше похоже на встречу с компанией по поставкам кофейных зерен, чем на свидание. Но теперь я хотя бы знаю, как его зовут». Впрочем, Алла и сама не отличалась особой чувствительностью, о чем говорил и ее ответ: «Доброе. Все в порядке, спасибо. Я буду свободна во вторник и пятницу после 18:00. В среду до 14:00». Спустя еще пару сообщений они сошлись на том, что пить кофе вечером неуместно и решили во вторник погулять в парке, наслаждаясь уходящей золотой осенью.
Воздух прозрачно-свежий, холодный заполнял легкие и не давал вдохнуть полной грудью. Вдоль дорожек мишура разноцветной листвы была подернута инеем первых заморозков, а у горизонта солнце посылало последние оранжевые лучи, чтобы осветить деревья, пленяющие своей мимолетной, исчезающей так же внезапно, как и возникшей, живостью красок. Парк был небольшим и уютным: с извилистыми тропинками и тихими аллеями, уединенными скамейками и качелями у небольшого пруда, где решили перезимовать утки и теперь грелись, плавая медленно, словно во сне, стараясь быть поближе друг к другу, сохраняя среди своих серо-коричневых перьев тепло, накопленное за жаркое лето.
К одной из скамеек неспешно подошла пара. Женщина в темно-синем фетровом берете, из-под которого виднелись светлые, напоминающие иней на листве, короткие волосы, в сером теплом пальто с объемным шарфом на три тона светлее берета, но точно подобранным оттенком цвета под него, в черных сапогах, прячущих ее тонкие ноги от надвигающегося почти зимнего холода. Издалека среди рыже-красно-желтых красок осени она казалась маленькой льдинкой, слишком рано появившейся в парке и будто напоминающей о скорых и неминуемых холодах. Рядом с ней, немного ссутулив плечи, шел высокий мужчина в коричневом драповом пальто, странно подобранной шляпе-федоре, которая будто бы была непропорционально маленькой для его большой головы, и в очках, которые всякий раз запотевали, преображая мир в полотно Ренуара перед его глазами, когда он открывал термос, подносил к тонким губам и делал глоток. Пара села на лавочку и стала наблюдать за засыпающими птицами на пруду.
– Свидания, когда тебе за сорок, предельно скучны, – сказала Алла, задумчиво глядя на воду.
– Не спорю, все приелось, будто приходишь в театр на постановку, которую видел уже сто раз.
– Только каждый раз новый актерский состав.
– Иногда столь бездарный, что весь спектакль вспоминаешь, как смотрел его прошлый раз и насколько было лучше, а иногда столь хороший, что даже в уже набившей оскомину пьесе чувствуешь новое дыхание, – с грустной надеждой ответил Марк.
– По крайней мере, мы не завышаем ожидания.
– Да, уже не ждешь ничего прекрасного. Да и вообще ничего не ждешь. Просто живешь этот вечер и разделяешь его с кем-то.
– По-своему так даже лучше. Когда нет планов, нет разочарований.
– Разочарований нет, потому что они уже все наступили раньше. А теперь остается только жить с ними.
– Потому что, кроме них, никто с нами жить не хочет, – усмехнулась Алла.
– А мы хотим разве впустить в свою жизнь кого-то? Такие встречи ни к чему не обязывают. Но вот настоящие отношения… Одинокий человек, как газ в баллоне, полностью заполняет собой пространство, и впустит он кого-то в свой мир только под давлением. А кто любит давление?
Алла вспомнила, как совсем недавно говорила, что не унизится до того, чтобы делить свою жизнь и свое пространство еще с кем-то. Видимо, такова суть одиночества: живя долго один, ты уже не можешь впустить кого-то в свой мир. Этот комфорт становится значимее призрачного счастья и неуловимой любви. Но сейчас это было не так важно. Она сидела в парке на скамейке с человеком, который понимал ее, который точно так же ценил свою одинокую жизнь и свободу и не был готов кидаться в непонятный омут чувств, который казался Алле еще с юности выдумкой поэтов. Он был ей близок, понятен. С ним было легко. С ним можно было быть собой, не рисуясь, не примеряя на себя образ жеманной барышни, ищущей любви, не нужно было молодиться, притворяясь, что вечер в клубе – идеальный вариант свидания, с ним она позволяла себе за чаем и круассаном рассказывать про рабочий день, потому что ему испортить аппетит историями ортодонтии, конечно, было невозможно. В конце вечера было решено встретиться и в пятницу.