Одним и тем же поясом свой стан

Два раза не повязывал платан.

Венцом его венчая, в то же время

Она Юсуфа целовала в темя,

Твердя. «Когда твоих коснусь я ног,

Тогда небесный обрету чертог!»

Рубашку на Юсуфа надевая,

Твердила: «Кто я? Ниточка живая!

Чтоб к милому прильнуть, рубашки нить

Готова я собою заменить!»

Когда в кабу Юсуфа облачала,

К его кабе реченья обращала:

«Хочу, как ты, его коснуться плеч,

Его в свои объятия привлечь!»

Едва лишь поясок на нем повяжет,

Тотчас такое пожеланье скажет:

«О боже, если б вместо пояска

Юсуфа обняла моя рука!»

Юсуфа кудри мягкие причешет,

Тем самым сердце бедное утешит:

Как дичи, ей хотелось поскорей

Попасть в тенета мускусных кудрей.

А всяких яств обилие какое

Хранилось для него в ее покое!

Узорам разноцветных скатертей

Там становилось тесно от сластей!

Миндаль и сахар за халвою следом

Он радостно вкушал перед обедом,

Затем — плоды, они вкусней всего:

Как подбородка яблоко его!

Скажи: он угощался не кебабом,

А сердцем Зулейхи, больным и слабым!

Казалось ей: варений вкус и цвет —

Рубины губ, которым равных нет.

К нему со сладким подходя шербетом,

Сама, как сахар, таяла при этом.

Казалась ей всевластной, как судьба,

Любая прихоть юного раба.

Когда, дневным волненьем утомленный,

Он спать ложился ночью благовонной,

Она стелила для него в ночи

Ковер богатый, ложе из парчи.

А коврик у него под головою

Был как тюльпан под розою живою!

Рассказывала на ночь каждый раз

То притчу мудрую, то чудный сказ,

Так засыпал он с чистою душою, —

Она пылала вместе со свечою!

Ее глаза — две лани — до утра

Всю ночь паслись на зелени ковра.

То глаз его нарциссами пленялась,

То над устами-розами склонялась,

То, чувствуя, что сок такой пьянит,

Резвилась в цветнике его ланит,

То в умиленье радовалась кротко,

На яблоко взирая подбородка,

То сыпала кудрям хвалу из уст:

«Вы, что венчаете блаженства куст!

Я плачу из-за вас: черны, как дивы,

Зачем с Юсуфом, с пери, спать должны вы?»

Так по ночам, что были точно смоль

Его кудрей, ее терзала боль.

Одно занятье ночью, днем — другое,

Красавица забыла о покое.

Страдала, мучилась, как госпожа,

И утешалась, юноше служа.

Воистину: кто у любви в неволе,

Тот радуется этой рабской доле,

Тот у любви стремится на пути

Ресницами весь мусор подмести

И каждое исполнить повеленье,

Чтоб заслужить любви благоволенье.

ЮСУФ РАССКАЗЫВАЕТ О ПЕРЕНЕСЕННЫХ ИМ СТРАДАНИЯХ

Повествователь честно, без прикрас,

Так изложил прелестный сей рассказ.

Однажды Зулейха затосковала,

Когда еще Юсуфа не знавала.

Изнемогали и душа, и плоть,

Бессильны это горе побороть.

Ни днем, ни ночью, ни в гостях, ни дома

Не проходила горькая истома.

В тоске, в слезах, уныла и тиха,

По комнатам металась Зулейха.

Сказала мамка: «Ты, кому подножьем —

Луна, кого, как солнце, славить можем, —

Да от судьбы не обретешь обид,

Да небо зла тебе не причинит!

Не знаю, что с тобой случилось ныне,

Но вижу, что твоя душа в унынье.

Ты — как листок, что бурею гоним.

О, кто, скажи, не сжалится над ним?

То с той, то с этой стороны ложится,

Как будто вечно хочет он кружиться.

Он то назад стремится, то вперед,

Нигде себе покоя не найдет

Скажи мне, где твоей тоски основа?

В чем горе сердца твоего больного?»

Ответила: «Сама себе дивлюсь,

Сама я собственной судьбе дивлюсь.

Душа скорбит, но отчего — не знаю,

Грущу я, но из-за кого — не знаю.

Меня уносит дней круговорот,

И тайная тоска меня гнетет.

Я — праха неподвижного частица,

Но заставляет вихрь меня кружиться,

Частицы неподвижно существо,

Но вихря-то круженье каково!»

Промчались дни — кому забыть дано их?