15–16 февраля 1944 года.
Втянулся в московский общественный ритм, поток: звонки, выступления, репетиции. В ближайшие дни закончу последние поправки «У стен Ленинграда», — с учетом замечаний правдистов. Предстоит еще читка на труппе… И обратно на Балтику. Пора!
Хорошее состояние: сознание силы, бодро.
Вечер.
В 7 часов в Камерный театр. Скользкий Тверской бульвар, толпа у входа, машины.
Спектакль расцвел… Реакции непрерывные. О, как хочет зритель улыбки, смеха, интриги, динамики! Жаль, что с нами нет Азарова[169]… Я думаю, что этот первый опыт героической комедии будет мне очень полезен для дальнейших театральных поисков.
На спектакле была «вся Москва».
Эренбург:
— Будем вас вызывать…
Грузный Кончаловский[170] тут же что-то басит…
Занавес, рампа, вызовы, выходы… А я уже думаю о другом.
17 февраля 1944 года.
С утра — гости из Пубалта. Обрадовались встрече.
О Ленинграде. Подготовка к удару была основательная. Флот ударил крепко. Били и линкоры и крейсеры — по району от Пулкова до Урицка. На допросах пленные не в состоянии были отвечать по трое суток — нервный шок. Вот какова была сила огня! В первые день-два у немцев были большие потери, но часть 18-й армии ускользнула. Это досадно, ибо был план полного окружения…
О Балтийском флоте. Уже созданы штаты Таллинской, Пал-дисской и Рижской баз. Лужская база уже развернулась. Флот ремонтируется, ждут ранней кампании… Настроение очень бодрое. Неву расчищают специальными бомбами, чтобы подорвать немецкие мины (в среднем течении). Из лесов с партизанами возвращаются многие летчики, считавшиеся погибшими. Идет концентрация сил на Карельском перешейке. Н-ская гвардейская железнодорожная бригада КБФ — там…
…Я живу, и дни смешались, как чернила, которыми я пишу. Пытаюсь поймать время, его облик, его бег, его тайны…
18 февраля 1944 года.
Ясный день… Толпа на улицах мне нравится, — это коренные, упорные, спешащие люди… Манеры, жесты, суть народа меняются: это не былая медлительная масса. Мне нравится напор толпы, ее своеобразие, огромные потоки на метро… Эта толпа не похожа ни на какую другую — европейскую, американскую или азиатскую. Я радуюсь избытку сил, движения, какой-то непроницаемости, несокрушимости всех этих теток, военных, девчонок, рабочих и даже инвалидов. Все сдавлены в вагонах, плотно-густо; реплики, хохот… Взгляды — глаза в глаза. Просто хочется поцеловать вот эту первую встречную расейскую московскую девчонку! За ее румяные щеки, за ее курносый нос, за взгляд с хитрецой… Иногда такое ощущение здоровья, сил, успеха, что хочется сказать: «Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…» Москва дает это ощущение: тут все смешивается, скрещивается, здесь непрестанное движение.
Встреч очень много… Но и в Москве меня мутит (как в свое время в осажденном Ленинграде) от «бытика». Подбегают какие-то люди: «Что вам нужно?..» А мне ничего не нужно. «Выдают американские брюки!» — разговор о них вполголоса или шепотом… Комбинации, отчисления… «Окололитературный» мирок!..
Звонки, приглашения: «Что вы делаете сегодня вечером?» Сплетни, обсуждения — кто с кем, почему, как? Этот треп, этот «мирок» я не люблю — здесь острят над всеми и всем, здесь играют друг с другом и с самим собой. Здесь пускают в ход самые интимные признания и подробности: «Только вам, но вы — никому!» Тошно…
В 5 часов дня — у А. А. Игнатьева. Conversation[171] с Натальей Владимировной[172]. Предобеденное время…
— Мой дорогой, я так рада. Алеша сейчас будет. Мы, знаете, бываем на обедах… (Все для этих союзников.) Иногда там надо и поговорить. А. Толстой — он душка — кряхтит, рычит и на английского посла не обращает внимания… «Они» будут устраивать вторжение во Францию, но Алеша считает, что нужно в Голландию и на Гамбург, это удобнее… Моему Игнатьеву дают мало работы, мало заданий. Надо уметь снять все, все сливки с каждого, — у нас этого еще не умеют, уверяю вас. Сейчас, когда чувствуешь себя в расцвете ума, сил, — можно много сделать. Я недовольна, так вам и скажу….
Затем с опозданием явился А. А. Игнатьев. Идем к столу, — обед русско-французский… И все та же рязанская домработница Маруся — в наколке и в фартучке «по-французски»…
В 7 часов поехали на спектакль. Усадил их[173] в партер… В антрактах за столом Таирова — обмен впечатлениями…
Обряд был выполнен. Я еще раз (после третьего акта) показал публике свои помятые брюки и сделал улыбку — keep smiling[174]…
19 февраля 1944 года.
С утра немного читал…
Я жалею, что упускаю многое для дневника. Не успеваешь все записать, запомнить…
Мысли унеслись в будущее… Безусловно, научные открытия последних лет крупны, и мы увидим смелейшие опыты и эксперименты.
В кинохронике на складе лежат 580 тысяч метров отснятой пленки об Отечественной войне. Я дал совет все паспортизировать, — дать образно-стилевую и тематическую опись, — во имя создания будущих больших фильмов. Например: фильм «XX век». Я бы с огромной охотой взялся за такой сценарий. От первых хроникальных съемок Патэ, Гомона и Ханжонкова — до современности… Попытаться раскрыть генезис эпохи; стремительный общий прогресс; войны, революции. В центре: рождение новой цивилизации — СССР. Это мог бы быть фильм исключительный.
В 7 вечера — в филиале МХАТа. Смотрел «Глубокую разведку» А. Крона. Пьеса в чтении мне меньше нравилась. Спектакль раскрыл для меня некоторые новые ее стороны. Крон вызревает как драматург. Есть несколько сцен подлинной правды, сложности, нервного трепета (третий акт)…
После спектакля пошел к старому другу — П. Попову. Дом нашел «на ощупь» — номера не помню. Приятно после театрально-холостяцких вечеров побыть в домашней флотской среде. Перебрали все прожитые двадцать шесть лет… Опять поток старых ощущений, — с некоторым удивлением и умилением смотрим на молодость свою. У меня нарастающее ощущение духовного и физического подъема. Это прекрасно… Москва дала мне так много. Постараюсь сделать больше, чем до сих пор…
20 февраля 1944 года.
Так называемый отдых. Думаю о завтрашней беседе о Ленинграде с труппой Камерного театра. Надо дать им и гражданское, и человеческое, и военное представление о Ленинграде — обязательно в сочетании. Наша оборона — синтез.
Некоторые положения постепенно определяются после обороны Ленинграда: противник рассчитывал на военное и психологическое обезволивание, а в период зимней блокады — на моральное разложение и депрессию ленинградцев, распад коллектива, распад личности (на почве голода и психической усталости). Фашисты полагали, что вид умирающего города плюс обстрелы и бомбежки сломят волю ленинградцев. Но на практике получилось обратное: мы теснее сжали ряды; росло упорство, гордость. Страх смерти был преодолен; невиданная освобожденность духа; новые формы военного быта; цепкость людей, философское отношение к личному, к собственности. Жажда жизни (непреходящая), сохранение ряда традиций и избавление от ряда традиций… Мы чтим мертвых своею жизнью, своим упорством!.. Характерно письмо моряка Червонного к жене: «Ты не убивайся по мне… Я погиб… Я хорошо пожил, но мало… Ты поживи за меня, я прошу об этом…»
21 февраля 1944 года.
В 11 часов — в наркомате. Сообщили, что «Раскинулось море широко» идет в двадцати девяти театрах страны.
В 11.30 — у товарища Рогова:
— Очень хорошая пьеса[175]. Все стало на место. (Гм…) Пьеса будет разослана во все флотские театры. (Вот этому я рад! Наконец-то! Почти два года!)
