Потом начнется вторая часть симфонии. Она начнется с ласкового жужжания: «Люди, все хорошо!..»

Такое жужжание чувствовал он в груди, когда в мае шел по площади Кальмана Тисы к Илонке с первым письмом в кармане. «Любовь… Жизнь… Придет… Должна прийти… Она не сдается», — играет оркестр. И трубы грянут оборвавшийся в первой части, исчезнувший мотив. Теперь он уже гремит… Красота побеждает. Люди станут лучше. Смерти нет! И начнется без всякого перерыва третья часть симфонии. Торжественное пришествие красоты… Первыми вступают фанфары, чтобы…

6

Воображаемую симфонию Мартона спугнул собачий лай. Прямо перед ним из-под дощатого забора лесного склада, за которым виднелись штабеля досок, выскочила собака, помесь дворняги с овчаркой. Мартон от неожиданности так испугался, что у него мурашки пошли по спине. Остановился. Погладил подбородок и горячие уголки губ.

— Иди к черту! — крикнул он собаке голосом, охрипшим от внезапного испуга.

Казалось, собачий лай прошел по всем позвонкам Мартона. Симфония улетела. Мартон нагнулся, чтобы схватить комок земли и запустить в собаку, но этого не понадобилось! Показался седобородый старичок, прикрыл за собой калитку лесного склада и пошел за собакой, неся на плече узелок, а в руке — рогожный куль. Он крикнул собаке:

— Чиба! Ко мне!

Собака остановилась, заворчала, потом повернулась и подбежала к краснощекому босому старичку, прыгнула ему на грудь, положила лапы на плечи и стала выше его.

— Ну, ты! Ну, ты!.. Будет, будет тебе!..

«Композитор» распрямился. Глубоко вздохнул, чтоб не обнаружить своего испуга, и быстро пошел в сторону леса, который виднелся неподалеку. Деревья начинались там, где шоссе сворачивало налево. «Так на чем же я остановился?» — подумал Мартон, только сейчас свободно распрямив сведенные от испуга спину и грудь. «Словом, третья часть». Прошел шага три. «Всепокоряющая власть красоты…» — пробормотал он. Но это были пустые слова, лишенные чувств. Симфония кончилась. Ее унесла собака, а также (хотя Мартон и не понимал еще этого, а только чувствовал) вид красных от стужи босых ног старика.

Летом босые крестьяне производят совсем другое впечатление. Загорелые, сильные ноги на зеленой траве — это и естественно и даже приятно. Но сейчас, в эту декабрьскую слякоть и в снег, босиком?! Мартон содрогнулся. Низенький старичок с покрасневшими от стужи ногами казался ему словно вросшим в землю.

У Мартона отпала охота идти в лес. Деревья торчали голые, тянулись ввысь немыми ветвями. Он повернул домой. Собака и ее босоногий хозяин шагали впереди по направлению к деревне. Мартон теперь видел сзади эти покрасневшие от стужи ноги. «Что такое симфония? — мелькнуло у него в голове. — Босой ходит в декабре!..» И почему-то рядом со старичком Мартону представилась вчерашняя слепая лошадь… «Красота?» Шагавший впереди старичок не обходил ледяные лужи — шлепал прямо по ним. Ему было все равно. Каждый раз, как старичок ступал ногами в снежную жижу, у Мартона по спине пробегали мурашки. А собака то играючи забегала вперед, то бежала обратно к хозяину — маленькому, сгорбленному старичку; то мчалась направо к канаве по другую сторону дороги, то налево; видно, ее недавно спустили с цепи, и теперь, обезумев от счастья, что можно бежать, куда хочется, она кружилась, вертелась, шныряла во все стороны. Мартон залюбовался гибким телом собаки, тем, как она бегает и скачет, описывая большие полукруги. Босой старичок медленно перешел на другую сторону дороги, где вокруг кучи камней столпились дорожные рабочие. Затеял с ними беседу. Собака бежала далеко впереди, но, когда, описав одним прыжком полукруг, обернулась и увидела, что хозяин ее не трогается с места, помчалась к нему галопом, словно скаковая лошадь. Разгоряченная бегом, она не сразу могла остановиться, обежала старичка несколько раз, потом присела, глянула на него и залилась лаем. «Пойдем же! Зачем стоять, когда можно идти, прыгать, мчаться?» Но, сообразив опять, что не она, собака, тут командует, вскочила и затявкала: «Ну, ладно! Стой! Болтай сколько тебе охота! Я до тех пор набегаюсь вволю! Жалко ведь время терять! А когда ты кончишь, кликни меня. Впрочем, не бойся, я и сама замечу…» И, перестав тявкать, помчалась по направлению к лесу, потом обратно, перебегая дорогу слева направо, вдоль и поперек, чтобы продлить удовольствие.

Мартон оставил собаку, ее хозяина и дорожных рабочих. Он шел по дороге обратно в деревню. Прибавил шагу. Хотел пораньше вернуться домой. Шагать одному без симфонии было неприятно, да и терпения не хватало. «У такой собаки, — пронеслось в голове Мартона, — многому можно научиться. Она и мгновенья не постоит на месте, бегает, носится, не знает печали, полна сил. Вот бы и жизнь стала такой — вечным движением… Надо же делать что-то. Интересно, — другая мысль пришла ему в голову, — вот художники рисуют животных, писатели пишут про них. А почему они у композиторов не появляются никогда? Разве что птицы иногда, птичий щебет. А если б они участвовали в моей симфонии? Ведь животные тоже имеют отношение к человеку, у них есть и голос и чувства. Дома попробую продолжить симфонию, — решил он, словно и вправду писал музыкальное произведение. — Третья часть все равно будет горячей, веселой, а тогда лучше писать ее в теплой комнате… Жизнь вечна… вечна… вечна!..» И он шагал под это «жизнь вечна».

Для того чтобы обдумать все, не понадобилось и двадцати шагов. Ветер, очевидно одобряя стремление Мартона вернуться домой, прекратил свои шальные игры и упорно дул ему в спину, подталкивая юношу к деревне, чтобы он как можно скорее взялся за третью часть симфонии, где будет участвовать, должно быть, и эта шустрая собака. Только Мартон не знал еще, как ее выразить звуками. «На фаготе можно, конечно, лаять. Только будет ли это красиво? А как же молчать, подобно этой слепой лошади? Как можно выразить молчание? Как же кувыркаться в музыке, как эта вот собака, или лететь, описывая чудесную дугу?..» Он как раз думал о том (и, должно быть, не прошел еще и тридцати шагов), что в музыке можно выразить и зимний пейзаж, и вообще пейзаж, лес, дом, свернутую на сторону лачужку, облака, звезды и даже солнечный свет, когда рядом с ним пронесся груженный кирпичом монастырский грузовик, и одновременно с этим, по крайней мере так ему показалось, он услышал собачий визг. Мартон обернулся стремительно и увидел, что грузовик мчится к лесу, а собака, будто все еще играя, закружилась вокруг себя, потом молча соскользнула в канаву, прижалась к земле, точно мышь ловила. «Играет? А может, ее машина сшибла? Но почему же она не воет тогда? А если играет, то почему не выбежала опять на дорогу?»

Он повернул обратно посмотреть, что случилось с собакой.

7

Она лежала в канаве, свалившись на бок, вытянув лапы. И ужаснее всего было, что лежала она в большой луже, совсем недвижно. Зарябившаяся на ветру вода наполовину скрыла ее, казалось, ничем не поврежденное, стройное тело. Будь не декабрь, можно было бы подумать: залезла в воду, чтобы освежиться; вот выскочит, отряхнется и похлопает длинными ушами, обдаст брызгами окружающих. Но стоял декабрь; под холодным ветром собака лежала недвижима. Что случилось?

Мартон склонился над ней. Внезапно она вздохнула, проступили очертания ребер. Глаза у нее по-прежнему были закрыты. Собака судорожно заглотнула побольше воздуха и снова затихла. Ни звука не издала. И тщетно Мартон искал глазами рану у нее на теле, так и не обнаружил. Иногда под серебристой чистой шерстью на груди снова на миг проступали очертания ребер — пес ловил ртом воздух.

Подошел и босой старичок, тоже посмотрел. И дорожные рабочие подошли, склонились над собакой.

— Сшибли? — спросил Мартон.

Ему ответили не сразу, да и то не хозяин собаки. Дорожный рабочий бросил ему коротко:

— Да!

Потом другой рабочий, будто только что опомнившись, ответил спокойно, словно безразлично:

— Передним колесом толкнуло, а заднее прошло как раз по пояснице.