Шесть раз атакующие были уже на расстоянии двадцати метров от гребня высоты, и шесть раз их отгоняли. Сотни солдат фаланги и африканских ударных отрядов лежали мертвыми или умирающими на снегу горного склона Мюлетона.
Отто направил Вальтера в третью роту. Сам Вальтер просил его об этом. Каждый человек был на счету. Вальтер не хотел сидеть сложа руки; он хотел сражаться.
Третья рота заняла плато над лощиной, наискосок от Мюлетона. Приказано было не дать танкам прорваться через лощину. Поэтому здесь расположились стрелки с противотанковыми ружьями. Вальтера прикрепили к расчету станкового пулемета. Пулеметчик Эмиль Клазен, горняк из Гельзенкирхена, был пожилой молчаливый человек. Пулеметчиком он стал еще в первую мировую войну. Он просидел два с половиной года в концлагере за принадлежность к Союзу красных фронтовиков. Все это время он жаждал одного — хотя бы две с половиной недели сражаться против фашистов с оружием в руках, лучше всего лежа за пулеметом. И вот он уже более года дерется с ними и каждый новый день борьбы, пережитый им, считает подаренным. Тот, кто знал Эмиля Клазена, не сомневался, что ни при каких обстоятельствах, пусть небо на землю легло бы, он без приказа свой пулемет не оставит. На случай рукопашного боя Клазен во всех карманах носил ручные гранаты.
Поэтому Вальтер удивился, когда Клазен сказал:
— У меня эта бойня вот где сидит! Скорей бы она кончилась…
Артур ответил:
— Вот как? Ты бы хотел кончить? Этого хотели бы и фашисты: покончить с нами.
— Убивать — скверное ремесло, — сказал Клазен и мрачно уставился в пространство.
Артур Ризинг, второй пулеметчик, двадцати пяти лет, член Союза социалистической молодежи, был родом из Касселя. Он подмигнул Вальтеру и тихо сказал ему:
— Это иногда находит на него. Ничего, пройдет.
— Понятно, он войной по горло сыт.
— А кто же не сыт? — возразил Артур. — Но это не значит, что мы отступим перед фашистскими палачами.
— А Клазен?
— Он-то? Никогда!
Артур Ризинг болтал с Вальтером в коротких промежутках между атаками. Вдруг он сказал:
— Знаешь ли, что нужно солдату? На одну треть — военные знания. Больше ему и не требуется. Еще на одну треть — здравого смысла. Впрочем, немного больше тоже не повредит. И на последнюю треть — счастья. Соедини эти три условия в одном лице — и будет идеальный солдат.
— Немного больше счастья тоже не повредит, — улыбаясь, ответил Вальтер.
— Счастье — не дело случая, — с полной серьезностью ответил Артур. — Счастье — это, как сказал Наполеон, свойство.
— Что ты разумеешь под «свойством»?
— Нечто такое, чего нельзя нажить, чему нельзя научиться. Оно дано или не дано человеку.
— Другими словами — судьба?
— Если хочешь!
— Но тот же Наполеон сказал: «Политика — это судьба»! Другими словами — наше счастье или несчастье!
— Правильно!
— Но политика есть нечто такое, что мы делаем своими руками. Значит, мы и судьбу свою можем ковать.
— Ясно же, боже мой. Этим мы и занимаемся!
— Atención!.. Aviación!.. A-vi-a-ci-ón!
Седьмой в этот день воздушный налет.
Все еще ни одного зенитного орудия поблизости. Воздушные пираты безнаказанно спускались и обстреливали обледенелую высоту, где не было ни намека на прикрытие.
— Уж одного-то я собью! — пробормотал Эмиль и поставил свой пулемет наискосок, навстречу налетавшим бомбардировщикам.
Вальтер, бросившись ничком на землю, прижался к обледенелой скале и сбоку наблюдал за самолетами. Их было восемь. Еще прежде чем они достигли горной цепи, упали первые бомбы. Вальтер видел, как они падали. Он отвернулся и приник лицом к скале.
Бомбы свистели, шипели, рвались и снова рвались. Вальтер чувствовал, как дрожит камень, на котором он распластался, как приливает к голове кровь, как биение сердца отдается в горле, в руках, в мозгу. А взрывы, вой, грохот не умолкали ни на минуту. Над Вальтером вырос столб дыма.
Вдруг возле него раздался лай пулемета. Вальтер выглянул из-под одеяла, которым накрылся с головой, и узнал Эмиля. Он лежал у пулемета с перекошенным от напряжения лицом и стрелял. В то же мгновение Вальтер увидел совсем близко от себя черный бомбардировщик, огромное чудовище.
Так-так-так-так-так…
Бомбардировщик ушел. За ним, накренившись на бреющем полете, несся второй.
Эмиль стрелял.
Он что-то крикнул.
Вальтер взглянул и увидел, как прямо перед ним в пропасть скатилось чье-то тело.
Боже мой! Неужели это Эмиль?
Вальтер взревел:
— Эмиль!.. Эмиль!..
Но Эмиля Клазена нигде не было.
— Артур! Артур!
Вальтер приподнялся и глазами стал искать Эмиля, Артура, но увидел фашистов, врассыпную ползущих вверх по горному склону.
— Артур!.. Артур!..
Он подался вперед и взглянул вниз. Фашисты все ползли. Вот затрещал пулемет… Нет, это не пулемет Эмиля. Тот стоит на скале, повернутый стволом к небу. Вальтер подполз к пулемету и, протащив его немного по гладкой скале, повернул ствол против атакующих.
Но раньше чем открыть стрельбу, он еще бросил взгляд на склон, по которому на четвереньках карабкались вверх фашисты.
Мгновение он колебался.
Вальтер ясно различал лица под стальными шлемами. Человеческие лица. Человеческие?.. Как сказал Макс? Злые твари! Вроде Пихтера… Отборные палачи рабочих… Макс!.. Макс!..
Он обеими руками схватился за рукоятку пулемета, направил ствол на эти все ближе наплывавшие лица и нажал на гашетку, выкрикивая:
— Макс!.. Макс!.. Макс!..
Пулемет отдал назад, точно клепальный молот; Вальтеру пришлось держать его изо всей силы. И он стрелял, стрелял… Пулемет был ему послушен: Вальтер мог повертывать ствол по своему желанию вправо, влево, выше, ниже, туда, откуда полз враг, откуда ползли эти злые твари.
Он все стрелял, стрелял, и ему казалось, будто пулемет под его руками выкрикивает одно слово: «Макс-Макс-Макс».
Вальтер не слышал, что рядом строчили еще и другие пулеметы. Он слышал только собственные выстрелы — те, что он посылал вниз по склону…
«Макс-Макс-Макс-Макс».
Он видел, как по грязно-серому снегу ползли, словно отвратительные черви, фашисты. Они не должны взобраться. Не должны.
«Макс-Макс-Макс-Макс».
На боковом выступе склона появились свои, они поднимали руки. Неужели сдаются?.. Вальтер взглянул на них поверх пулемета. Только теперь он заметил, что фашисты бегут вниз, прыгают, размахивая руками. Он услышал крики: «Они бегут! Они бегут!»
Вальтер тяжело опустил руки и уставился на бегущих врагов; он с облегчением перевел дыхание, но радости не почувствовал.
Перед ним среди камней лежали мертвые. Он казался себе бесконечно одиноким — Эмиля и Артура нигде не было. Вальтер на животе подполз к краю обрыва, нагнулся над ущельем, попытался заглянуть вниз. Хотел крикнуть, позвать товарищей, но голоса не было… Боже мой, куда же они оба девались? Страх сжал сердце. Одолела усталость. Вальтер прижался лицом к камню. Подняв голову, он заметил, что метрах в тридцати от него, у ближайшего пулеметного гнезда за обломками скалы, сидят бойцы; один из них делал ему знаки, подзывая к себе. Но это же маленький фламандец! Это Али Хевке!.. Вальтер тоже помахал ему рукой, но все еще не мог выжать из себя ни звука.
Загрохотала фашистская артиллерия. Вальтер не обращал на нее внимания. Что могли ему сделать снаряды, летевшие издалека, — ему, который только что стоял с глазу на глаз с врагом?
Короткий оглушительный взрыв. Вальтеру почудилось, будто вся гора закачалась и раскололась. Камни и песок взлетали в воздух и падали на землю. Он озирался с удивлением, но без страха. Вдруг что-то сильно ударило его в левое плечо. Он отлетел от скалы и упал навзничь.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
I
В это тяжелое время истинной опорой Фриды Брентен был ее жилец Генрих Амбруст. Каменщик, вдовец лет пятидесяти, высокий, крепкий, с полным мясистым лицом, он выглядел бы значительно моложе, если бы не зубы: во рту у него осталось только три почерневших пенька. Этот молчаливый неуклюжий человек, который хорошо зарабатывал и не дрожал над каждой маркой, чувствовал себя у Фриды как дома. По вечерам он сидел с ней и Виктором в столовой, читал Фриде вслух газету, помогал мальчику готовить уроки — жил с ними как добрый отец семейства. Виктор очень любил дядю Амбруста. Для него было большой радостью воскресным утром отправляться с ним на Альтонский рыбный рынок или на берег Альстера ловить колюшку.
