Амбруст снимал большую комнату, для Фриды и Виктора оставались столовая и маленькая спальня. Этого им было предостаточно. Амбруст платил сорок марок в месяц, а если по вечерам с ними ужинал, он приносил всякие вкусные вещи. На деньги, получаемые за комнату, и на свою крохотную пенсию Фрида Брентен вела хозяйство. Она всегда была бережливой и осмотрительной хозяйкой, умела распределять свои очень скромные средства, а иной раз еще ухитрялась преподнести домашним какой-нибудь сюрприз.

В один холодный мартовский день морозного тридцать девятого года маленькая семья сидела в хорошо натопленной комнате и играла в любимую настольную игру Фриды Брентен «Не сердись, мой друг!». К радости мальчугана, его бабушка должна была отступить на десять квадратов и очень сердилась. Раздался стук в дверь, и Фрида пошла открыть. За дверью стоял незнакомый ей человек лет пятидесяти, хорошо одетый. Увидев ее, он улыбнулся и сказал:

— Добрый вечер, фрау Брентен.

— Добрый вечер! Разве вы меня знаете?

Незнакомец кивнул и тихонько сказал:

— Вы одни?

— Нет. Что вам угодно?

Незнакомец ответил не сразу.

— Может быть, вы от… — Она не выговорила имени, но гость понял ее.

— Да, от него.

— Боже мой! Так войдите же!

— Я хотел бы поговорить с вами наедине. У вас гости?

— Это не гость, это мой жилец. И еще — внук мой!

— Жилец ваш — человек надежный?

— Вполне!.. Но подождите, мы пойдем в его комнату. Там никто не помешает нам. Минуточку.

Вальтер Биле взял на себя смелость посетить мать товарища по партии. Он хорошо все продумал. За квартирой, полагал он, теперь уже не следят: в гестапо известно, что муж Фриды умер, а сын — за границей. После бегства Вальтера прошли годы. Но жилец? Это ему не понравилось. И к такому варианту он не был готов. У него даже мелькнула мысль, не лучше ли тотчас же уйти. Но раньше чем он принял решение, Фрида Брентен вернулась и сказала:

— Идемте, все в порядке.

Биле вошел в комнату.

Он остался в пальто, только шляпу положил на кровать.

— Откуда вы меня знаете?

— Пожалуйста, говорите тихо, дорогая фрау Брентен! Кто знает вашего сына, тот сейчас же узнает вас. Я его друг.

— Расскажите же о моем мальчике, — прошептала Фрида Брентен и села к маленькому столику, против гостя.

— Он жив, но — болен.

— Болен? Что с ним?

— Ранен. Тяжелое ранение в плечо. Сейчас уже выздоравливает. Он просил меня передать вам сердечный привет.

Фрида Брентен, ничего не понимая, уставилась на своего гостя. У нее даже явилось подозрение, не обман ли все это? Может быть, этот человек вовсе не друг Вальтера, а пришел что-нибудь выведать?

— Ранен? — спросила она. — Как же это? Где его ранили?

— В Испании!

— В Испании?.. Что ему нужно было в Испании?

— Там была война, фрау Брентен.

— Но мой сын против войны, это я хорошо знаю.

Незнакомец улыбнулся.

— Да, фрау Брентен, это я тоже знаю. И вот именно потому, что он не хочет, чтобы наши нынешние правители ввергли народ и весь мир в войну, он и боролся в Испании против тех, кто хочет войны.

— А вы тоже были в Испании?

— Нет!

— Но вы его видели?

— Да, прежде еще.

— Как же вы привезли мне привет от него?

— Он написал партии и просил передать вам привет и наилучшие пожелания.

— Что вы еще знаете о моем мальчике? Какие у него планы?

Генрих Амбруст постучал в дверь и крикнул:

— Фрау Брентен, я ухожу! Вернусь через час.

— Это мне не нравится! — прошептал Биле. — Задержите как-нибудь вашего жильца. Пусть сидит здесь, пока мы не кончим наш разговор.

— Господин Амбруст! — крикнула Фрида Брентен. — Прошу вас, побудьте с Виктором!

— Если хотите, фрау Брентен!

— Он остается, — прошептала она.

— Я буду краток. Мне надо идти. Товарищ Крамер, — ее зовут Кат, не правда ли, фрау Брентен? — она в Москве. И она хочет…

— В Москве? — Фрида Брентен с безграничным удивлением взглянула на своего гостя. — Но ведь это ужас как далеко.

— Да, фрау Брентен. Но не только Кат, Вальтер тоже просит вас послать туда их сына Виктора.

Фрида Брентен молчала. «Так, в Москву… Мальчика, стало быть, у меня отнимают. Выходит: выполнила повинность — и все…»

— Как вы к этому относитесь, фрау Брентен?

— Я… По-моему, мальчик должен поехать… поехать к своей матери, конечно же. Но как это сделать? В Москву?

— Мы вам поможем, фрау Брентен.

— Кто это — мы?

— Партия.

— Вот как, партия и этим занимается?

— Пусть мальчик в конце апреля отправится экскурсионным пароходом в Копенгаген. Оттуда его переправят дальше. Мы все подготовим.

— Хорошо. А что еще вы хотели передать мне?

— Еще, дорогая фрау Брентен, я должен обнять вас. Сын благодарит вас за все, что вы сделали для него и для его мальчика.

И Вальтер Биле обнял Фриду, прижал ее к себе и сказал:

— Партия тоже благодарит вас!

Фрида Брентен решила ни слова не говорить внуку до последнего дня, до самого отъезда. Виктор не понимал, почему бабушка так часто ласкает, обнимает его, льнет к нему. Однажды, когда она — в который раз — бросив на диван недоштопанный носок, стала обнимать его, он спросил:

— Бабушка, что случилось?

— А что, сынок?

— Ты какая-то странная в последнее время. Тут что-то не так…

Фрида не могла удержаться и все рассказала ему, и Виктор, который не любил нежностей, присмирел и перестал сопротивляться ласкам бабушки. Когда она спросила, хочет ли он ехать, он твердо ответил:

— Да, бабушка.

В первую минуту ее это поразило и даже огорчило, но она постаралась, чтобы внук ничего не заметил.

II

У победителей, говорят, раны заживают скоро. И это, пожалуй, верно.

Вальтер много раз убеждался, что у того, кто сражается за хорошее и справедливое дело, раны залечиваются необычайно быстро. В Бениказиме, где находились госпитали интернациональных бригад, появилась даже новая категория солдат, а для их обозначения — новое, до сих пор незнакомое слово: «инзертиры» — в противоположность дезертирам. Так стали называть раненых бойцов, еще до полного излечения удиравших из госпиталей на фронт. Эти люди не могли дождаться, пока у них заживут раны.

У Вальтера было скверное ранение, а два пережитых разочарования значительно ухудшили его самочувствие. Первое было вызвано письмом из Парижа. Айна, еще не знавшая, что он ранен, написала, что через несколько дней возвращается по вызову шведской компартии в Стокгольм. А он-то твердо надеялся, что, как только сможет перенести поездку, отправится в Париж и встретится с ней. Но судьба решила иначе.

Это было тяжкое разочарование. Его воля, его внутренняя сопротивляемость сдали. Им овладело безразличие к своему состоянию, ко всему. Надежда по-настоящему выздороветь исчезла. Когда спустя несколько месяцев его перевезли в Тулузу, у него снова появились приступы лихорадки, хотя врачи надеялись, что эта стадия болезни уже позади. По ночам он не спал; днем впадал в апатию, не то дремал, не то бодрствовал.

Однажды Филипп, ведавший немецкими эмигрантами во Франции и время от времени навещавший раненных в Испании бойцов, гневно накинулся на Вальтера:

— Разве коммунисты так ведут себя? Стыдно распускаться! Нервничаешь, как баба! Я был о тебе лучшего мнения!

Вальтер смутился. Он закрыл глаза и сжал губы. Филипп ушел, но его слова запомнились. Вальтера пристыдили, как школьника; он знал, что Филипп прав. Но разум не мог справиться с сердцем…

Другое разочарование принесла ему так называемая «высокая политика». Западные государства задушили Испанскую республику и бросили ее на съедение европейскому фашизму. Вальтер думал о тысячах испанских товарищей и бойцов интербригад, выданных фашистским палачам. Франко устроит кровавую резню. У товарищей, свыше двух лет героически защищавших свою родину, свою республику, свои идеалы, не впустивших ни одного фашиста в Мадрид, в Барселону и Валенсию, живших и действовавших по гордому слову Пасионарии — лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — парижские и лондонские дипломаты вышибли из рук оружие. Деньгами и посулами эти господа внесли измену, в ряды республиканских генералов. Лондонским и вашингтонским властителям нужна фашистская Испания, Испания Народного фронта им ненавистна, она внушает им страх.