Лес монолитным рядом возвышался над близлежащими домами, укутывая их в прохладную тень. Гигантские зеленые природные изваяния создавали уют и задавали тон всей деревне. На веранде нужного мне дома стояла фигура. Меня встречал мужчина лет сорока семи с волосами, собранными в хвост. Ростом он был чуть выше меня, лицо украшали очки в стильной оправе. Его волосы поблескивали цветом каштанов, глаза были полны жизнерадостной усталости. Сочетание странное, но я не раз видел такой взгляд в своей жизни. Он замахал своей большой рукой, только стоило приблизится к калитке. В этот момент с моим сознанием произошло какое- то помутнение. Не то, чтобы произошло что- то пугающее или тревожащее меня. Очень трудно описать. Произошла дереализация, я как будто наблюдал процесс знакомства со стороны. И выглядело это так, будто кто- то экранизировал Унылую пору очей очарования в виде музыкального клипа. Речь моего собеседника покидала его рот подобно реке. Отвечать ему совершенно не хотелось, хотелось слушать. Передо мной стоял человек не ищущий, но знающий. Это выражалось совсем не в содержании его речи. Все дело было в выражениях, ударениях, темпе и композиции. С одной стороны, она была такой, будто ее произносит литературный персонаж. Все по методичке, как меня учили в университете. Но с другой стороны, эта методичка использовалась настолько свободно, что чувствовалось что- то эдакое в стоящем передо мной коричневоволосом незнакомце:
– Ва- а- а- силе, здравствуй. Рад видеть тебя в таком добром здравии! Не представляешь, как разрывалось мое сердце, когда я увидел тебя лежащим в беспамятстве на кровати в доме Богдана Алексеевича. Ты, наверное, меня не запомнил. Не до этого было воспаленному разуму. Там бы частицы себя сохранить, что уж до других? Но это все лирика жизни. Что случилось? Неужели что- то настолько срочное, что ты в своем нынешнем состоянии пришел ко мне?
– Вы были в доме Богдана Алексеевича в тот день? Если честно, я вообще не помню, как именно оказался там. Никита Соломонович сказал, что это все последствия травмы, поэтому простите. А много людей вообще слышали про мою ситуацию?
– Хм. Как сказать тебе, Василе. В Страророговской живет ровно 106 человек и 107, когда приезжает Алексей Митрич. Собственно, вот 107 человек знают о вашей ситуации, будьте уверены. К дому Богдана Алексеевича до сих пор не выстроилась вся эта толпа исключительно из- за того, что наш врач обещал бросаться с кулаками на любого, кто потревожит вас. Надеюсь, вы не привели его с собой?– довольно весело, вытирая пот со лба говорил веселый мужчина.
– Мне ничего такого не говорили. От такой заботы я только краснею. Кстати, очень рад знакомству. Как вас зовут?– помявшись спросил я.
– Будете смеяться и не верить мне, но мама подарила мне имя «Джотто», в паспорте так и написано, могу показать. Джотто Иванович. Мне, конечно, больше нравилось в детстве имя Андрей, но я как- то свыкся. Слушай, Василе, так чего ты тут делаешь?
– Ехал на практику, но завернул не туда. Поезд уехал. Потом какие- то люди в балахонах. И вот я здесь.– совершенно серьезно ответил я.
– Ты не понял меня. Что привело тебя сюда ко мне в дом?– весело спросил Джотто Иванович.
– Ой, извините! Богдан Алексеевич устраивает званый ужин сегодня в шесть вечера и вас попросили пригласить лично.Все это видимо для того, чтобы я познакомился с людьми здесь. Но я пока знаю только одного человека с какой- то профессией. Не в обиду всем, кого я тут знаю. Наверное, дело в том, что я не слишком интересуюсь. Чем занимаетесь здесь вы?
– Василе, я думал, что мы все обговорили. Можно уже на «ты», я тебя почти нагим видел, а ты стесняешься словоформ. Если оглянешься, то поймешь, чем заняты были руки мои очень долгое время – сказал Джотто Иванович раскинув руки.
– Не совсем понял. Высадка леса?– замявшись спросил я.
– Лес выстроился здесь без моих усилий. Нет. Я построил здесь каждый дом. Я знаю каждый кирпич, каждый кусочек дерева. Каждый материал встречал мои руки и ложился в основание чего- то красивого, чего- то фундаментального. На самом деле, я всегда хотел писать стихи, но на рифмы и слова мой разум скуп. Или слишком богат. Склеить что- то очень трудно. Строительство стало моим выходом в поэзию. Рифма оконных рам и дверей стали моей отдушиной, понимаешь? Тебе не хотелось никогда написать что- нибудь?– спросил он.
– Наверное, хотелось. Я как раз учусь на филолога.– ответил я.
– Ах, точно…Ты мне это уже говорил в тот день. Вернее, в ту ночь.
– Я тогда мог сказать, наверное, все что угодно.– довольно холодно ответил я.
– Приятно слышать. Ты бы отдохнул. Может чаю? Или молочка?
– Нет, мне, наверное, пора идти. Спасибо за радушный прием! Я столько интересных людей даже в Москве не встречал
– То ли еще будет! Удачи!
Конечно, асфальт и красивое здание почты не казались мне чем- то фундаментальным и тем более поэтичным. Рифма окон и дверей стоят в моей эстетической иерархии рядом с рифмой «Полковник- подполковник». Но может, я просто не разбираюсь в архитектуре.
От озера веяло приятной прохладой. Мне стало забавно, потому что Я поймал себя на мысли о том, что домик действительно рифмуется с озером. Ни о чем таком все годы моей жизни я не задумывался, хотя, казалось бы, пора. Отделанный деревом фасад дома сочетался с большим толстым дубом, который стоял в метрах трёхстах от дома. Озеро стояло на том же расстоянии, что и дерево. Ощущалось что- то Левитановское. К дому была проложена дорожка из странного по цвету кирпича. В целом, весь этот дом как будто хотел слиться с окружающим пространством. Только вот для чего? Я подошел к красивой резной двери, какие видел только в вестернах. Моя рука сжалась в кулак и устремилась к двери, но провалилась в пустоту. Дверь совершенно неожиданно открыла молодая девушка, ей было явно больше двадцати, но меньше двадцати шести. Очень четкий критерий, понимаю, но я к таким вещам чуток с детства. Кисть разрезала пустоту дверного проема и опустилась прямо на плечо, тогда еще, незнакомой девушке. Я разжал кулак и поднял руку на уровень своего плеча. Получилось все так, будто я поприветствовал ее каким- то тайным, известным только мне, замысловатым образом. А еще, случилась ситуация, которая происходит только в старых советских и французских комедиях – повисла неловкая тишина. Но мне кажется, что неловко было только мне. Ее взгляд был тверд, а мой, наверное, беспорядочен и слаб. У меня вообще бывает когда- то твердый взгляд? Его нужно тренировать или он сам проявляется? Обязательно нужно узнать. Я промямлил что- то на северо- южном диалекте утопцев. Ее черные длинные до лопаток волосы немного поднял ветер. Это вызвало у меня неведомые фантомные воспоминания. Мой мозг запустил процесс визуализации, но будто никакого воспоминания и не было. Состояние было похоже на то, как когда ты удалил программу с компьютера, но оставил ярлык. Ее естественные ухоженные брови сдвинулись с места. Ее зелено- желтые глаза излучали недоумение, веснушки дополняли весь образ. Абсолютно все вписывалось в картину, кроме одного. Ее пухлые губы дрогнули в непонятном мне испуге.
– Вы кто? – с твердой уверенностью в голосе сказала она.
Ее незнание меня слегка смутило. Все, с кем я до этого имел честь разговаривать, знали меня. А здесь пришлось буквально знакомится, но может оно и к лучшему.
– Я- я- я у Богдана Алексеевича и Марины Семеновны живу, они меня подобрали. Я студент. Из Москвы. Решил съездить в другой город, вот.
– Вы их родственник?– снова спросила она.
– Не- е- е- ет. Я вообще здесь случайно! Мне сказали, что я упал с моста, но я не помню. Если честно, мне трудно все это вам сейчас объяснять. Меня сюда попросили прийти и пригласить на обед к Богдану Алексеевичу. А я все равно скоро уеду, не забивайте голову.
– Хорошо, не буду. Мне все понятно, спасибо. Извините, но можете идти, я очень хочу дописать начатое еще неделю назад, а сегодня у меня как раз возникло вдохновение.
– Э- э. Извините пожалуйста за беспокойство!– снова постеснявшись ответил я.