Женя, с самого утра не находящая себе места, ерзала на стуле и то краснела, то бледнела. Иногда она полушепотом выкрикивала слова протеста.

Соня, притихшая и грустная, вынуждена была несколько раз толкать ее в бок.

Борис Щукин был замкнут, неподвижен и колюч, как еж. Было ясно, что он отвергал почти все, что говорил Ваня.

Сергей Иванович Нечаев глядел на Ваню с неослабным интересом. Временами у него вздрагивала и поднималась правая бровь…

— Вопросы есть? — спросил Ваня.

— Вопросов нет! Пусть Юков сам расскажет! Комсомолец Юков, расскажи собранию, как ты докатился до такой жизни.

Аркадий поднялся. По залу прокатилось движение: все повернули головы в ту сторону.

— Я скажу, — проговорил Аркадий и почувствовал, что голос его звучит как-то хрипло.

Он заметно волновался: ему казалось, что речь, над которой он так много думал, будет неуклюжа и неубедительна и что в конце концов его поднимут на смех или, хуже того, оборвут.

— Я скажу! — громче повторил Юков.

— Пусть выйдет на трибуну!

— Со сцены говорить нужно!

Красный, вспотевший от волнения, Юков поднялся на сцену.

— Товарищи комсомольцы! — выдохнул он, и это было все, что осталось в его памяти от речи, которую он готовил.

Все терпеливо ждали. А он молчал, силясь вспомнить хоть одну фразу из того, что хотелось сказать товарищам.

«Правду говори!» — мелькнуло у него, и он тотчас же решил сказать то, что накипело у него на сердце, и так, как это просилось сейчас на язык.

— Вот я вышел на трибуну, — начал он. — Может, кто-нибудь подумал: да что ему, он огни, воды и медные трубы прошел, это ему, как об стенку горохом — отскочит. Да, я сознаюсь, много меня по канцеляриям да кабинетам таскали, Яков Павлович со мной помучился.

— Что ж, правильно, — усмехнулся директор.

— Конечно, правильно, что и говорить! Точка! Только не желаю я ни одному из вас, товарищи комсомольцы, очутиться на моем месте и отчитываться вот так.

Аркадий замолчал.

— И это все? — насмешливо спросил Ваня.

— Да подожди ты, — беззлобно огрызнулся Аркадий, не поглядев на Робеспьера. — Ты бы сел, что ли, а то торчишь, как столб, говорить мешаешь. Не думай, больше не вырастешь, и так велик.

В зале вспыхнул смех. Ваня не смутился, но сел.

— Вину я свою осознал, — опять начал Аркадий, глядя прямо перед собой и видя внимательные лица товарищей, в большинстве, как ему показалось, сочувственные. — Красивых обещаний я давать не стану, но скажу твердо. Кто злобу ко мне имеет, кто так себе считает, кто, может, дружелюбно относился, — я всем говорю: был в Ленинской школе ухарь Аркашка Юков, много вам и себе напакостил… Я вам от чистого сердца скажу: был, а теперь его нет. И что было, уже не вернется. Вот. Точка. Теперь я кончил, — обернулся он к Ване.

— И все-таки мало! — воскликнул Ваня. — Это не ответ! Нет, это не ответ!

— Почему же не ответ? — спросил Яков Павлович. — По-моему, ответ.

— По-моему, тоже ответ, — поддержал его Сергей Иванович. — Аркадий Юков сказал мало, сказал не все, но ответил честно и ясно. У меня такое сложилось мнение. Прошу прощения, товарищи комсомольцы!

— Вот именно, мало! — ухватился за спасительную соломинку чуточку растерявшийся Ваня. — Он не сказал о…

И Ваня, загораясь, звенящим голосом стал перечислять, о чем не сказал Аркадий Юков. Оказалось, что он не сказал о таких важных, таких волнующих всех вещах! Он не сказал даже о Николае Островском, о его героической жизни! Этого, с точки зрения Вани, простить было нельзя.

Робеспьер, конечно, немножко увлекся. Мы уже знаем, что это был горячий и крайне принципиальный человек. Это был пылкий трибун школьного масштаба, громовержец десятого класса «А».

— Что он говорит! Что он говори-ит! — стонала Женя. — Я его возненавижу-у!

Соня уже не толкала ее в бок.

Саша Никитин ожесточенно штриховал лист бумаги. Карандаш хрустел и ломался.

Костик Павловский удовлетворенно кивал головой.

Яков Павлович оставался бесстрастным. Он не первый раз слушал Робеспьера.

Сергей Иванович гладил ладонью щеки, лоб, тер подбородок. Люди, знающие его, сказали бы, что он волнуется.

Аркадий стоял на трибуне и мрачно усмехался.

— Вижу, куда клонишь, — проговорил он, когда Ваня на секунду замолчал. — Из комсомола меня исключить. Не выйдет! Не отдам я вам комсомольского билета, не отдам! Ничего вы не знаете! Ни черта не знаете!

И Аркадий побежал со сцены.

— Подожди! — крикнула Женя. — Аркадий, почему ты не сказал обо мне? Говори, Аркадий! Ты не виноват! Товарищи!.. Ребята… Ребята, это я виновата. Это из-за меня…

— Да что ты, Женька? Зачем? Разве они поймут?! — с горечью воскликнул Аркадий.

— Это кто они? — спросил Яков Павлович. — Мы?

— Да нет, я не имел вас в виду, — пробормотал Аркадий.

— Комсомольцы? Так?

— Да нет…

— Конечно, нет! — громко поддержал Аркадия Борис Щукин. — Н-не имел он и нас в виду! Не б-бойся, Аркадий, мы не д-дадим тебя в обиду!

— Не дрейфь, Аркадий!

— Говори, Аркаша!

— Здесь тебе не жирондисты^[40] какие-нибудь, Робеспьер!

— Здесь советские комсомольцы!

— Правильно! — Саша Никитин вскочил из-за стола и бросил на бумагу карандаш. — Товарищ Лаврентьев готов каждого из нас исключить из комсомола просто… просто… просто из-за нечищенных ногтей! Он объявляет вотум недоверия даже из-за пустяка! Если ему дать волю, в комсомоле через неделю останется только он!

— Да, да! — взмахнув кулаком, перебил Сашу Лаврентьев. — И за нечищенные ногти нужно объявлять взыскание! Комсомолец — пример во всем! Комсомолец — это чистота, белоснежность, безупречность! Сейчас, когда половина земного шара охвачена войной, когда…

— Охрипнешь, Лаврентьев, потише, — заметил Яков Павлович.

— Да, — спохватился Ваня, — мы нарушаем дисциплину.

— Объяви себе выговор!

— Замечание с последним предупреждением!

— Домашний арест!

Ваня снова помахал колокольчиком.

— Прекратите шум. Собрание считаю продолженным. Юков, ты будешь говорить?

— Нет.

— Вопросы к Юкову будут?

— Дайте мне! Я скажу! — вскочила Женя.

— Румянцева, мы еще не перешли к прениям.

— Я дополню Юкова. Срочное дополнение!

— Дополнишь в прениях.

— Не нарушай порядка, Лаврентьев. У Румянцевой дополнение по существу вопроса, — заметил Саша.

— Для дополнения ответа Юкова слово имеет комсомолка Румянцева.

— Не надо, — махнул рукой Аркадий, — я сам скажу. Сиди, Женька.

Он вернулся на трибуну.

— Я дополню, если так, — начал он, медленно окинув зал угрюмым взглядом. — Вы думаете, я ударил этого Кисиля просто так, за здорово живешь? Нет. Этот Кисиль к Женьке приставал… ну, к комсомолке Румянцевой приставал. Понимаете? Она ко мне со слезами на глазах оросилась. Ну, я возмутился. Как так? Пристает? Я хотел по-хорошему. Подошел и говорю, что если ты к Женьке… к комсомолке Румянцевой не перестанешь приставать, то… Ясно? А он мне какие-то дикие стишки стал читать. Овидия или Горация. Из древнего мира. А потом говорит… — Аркадий снова обвел зал медленным взглядом. — Вы знаете, что отец у меня в тюрьме? — глухо спросил он. — За воровство. Если не знаете, так знайте! Но я и отец — разные вещи. Понятно? — выкрикнул он. — И если кто мне скажет, если кто мне скажет!..

Саша стукнул по столу кулаком:

— Пусть только попробуют!

— А Кисиль сказал. Ну я его и… не сдержался, в общем. Не мог. Очень уж обидно. Вот и все. Я ходил, искал его… хотел извиниться. Да ведь его не найдешь скоро. Он, вы знаете, сумасшедший, что ли.

— Все? — спросил Ваня.

— Подожди! Вообще-то все, только еще одно слово. Ты, Лаврентьев, говорил о комсомольском билете… что я его позорю. Может, и так. Но комсомольский билет для меня — как жизнь! Я его не отдам. Я за него даже на колени стану! На колени, понятно? Точка!

— Ну что ж, это объяснение уже более удовлетворительное, — после некоторого молчания проговорил Ваня. — Вопросы будут, товарищи комсомольцы? Юков, ты можешь сесть и отвечать с места.