— Я помогу.

Вместе они понесли ящик к выходу из зала, где уже громоздились штабеля других ящиков, и Иосиф Абгарович побежал дальше, раздавая на ходу указания и отвечая на вопросы.

— Он уже четвёртые сутки на ногах, — произнёс один из матросов, присланных в помощь Эрмитажу. — Целыми днями бегает туда-сюда без отдыха. Железо, а не человек!

Настя удивилась: как четвёртые сутки? Неужели война идёт уже целых четыре дня? Она вернулась в зал и принялась паковать бронзовые вазы, а потом побежала помогать Алисе Владимировне засыпать пробковую крошку в керамические сосуды, потому что керамику и фарфор нельзя перевозить пустыми, потом снова паковала и относила, паковала и относила, пока не попалась на глаза Иосифу Абгаровичу и он не цыкнул на неё своим совершенно не страшным басом:

— Немедленно спать! Два часа спать!

Шатаясь, как подбитый таракан, Настя побрела в туалет ополоснуть лицо. Из зеркала на неё глянуло растрёпанное чучело с размазанной по щекам засохшей кровью. Немудрено, что директор отстранил её от работы. Холодная вода освежала и бодрила. Зачерпнув воды в ладони, она промочила горло и почувствовала себя чуть-чуть веселее. Теперь отдых! Она уже собралась выйти, как вдруг за закрытой дверцей кладовки расслышала сдавленные всхлипы, похожие на скулёж брошенного щенка.

Настя осторожно стукнула костяшками пальцев:

— Кто там? Нужна помощь?

Она немного подождала, но когда всхлипывание перешло в плач, приоткрыла дверцу. Забившись между швабрами и половыми тряпками, на полу скорчилась экскурсовод Леночка. В эти дни плакали многие. Настя прислонилась к дверному косяку, потому что ноги тряслись от усталости.

— Лена, пойдём, не плачь! Слезами горю не поможешь.

Лена подняла на неё залитое слезами лицо и, едва шевеля губами, пробормотала:

— Настя, ответь, если эвакуируют ценности, то значит Ленинград сдадут фашистам?

— Нет! Конечно, нет! — ужаснулась Настя. — Как ты можешь так думать?

— Я боюсь. — Лена поднялась на ноги и уцепилась руками в рукав Настиной блузы. Её глаза беспорядочно блуждали, пока не остановились на одной точке. Она отпрянула назад, словно увидела нечто ужасное, а потом схватила половую тряпку и звучно высморкалась. — Немцы всех нас убьют, ведь мы для них коммунисты, проклятые и отверженные. Ты и я. Они не станут разбираться, что мы с тобой беспартийные. Русский — значит коммунист.

— Я тоже боюсь, — честно призналась Настя. Она и вправду до остановки дыхания боялась за маму, за папу, за Капитолину, которая уже заявила, что уйдёт на фронт, за Эрмитаж, за Капитолининого Тихона, что отбивает сейчас атаки вражеской авиации, за Петропавловский собор с золотым шпилем и за ангела на Александровской колонне, что крестом заслоняет от врага небо над городом. Но страха лично за себя не было. Он отступил назад и стёрся в общей тревоге за семью и за страну, что в одночасье тоже стала её семьёй с общим горем и общими победами.

— Эй, послушай, — она легонько встряхнула Лену за плечо, — нельзя поддаваться страху. Понимаешь, нельзя! Иначе он нас съест с потрохами. Мы должны сопротивляться страху и неуверенности, в противном случае погибнем ещё до встречи с опасностью.

— Да? — Лена на мгновение зажмурилась, словно растерявшийся ребёнок.

Настя устало подтвердила:

— Да. А если ты не можешь перебороть свой страх, то уезжай, эвакуируйся, но панику здесь не сей. Сейчас не до того. Поняла?

Лена согласно кивнула, а Настя подумала, что из пары часов, отведённых ей директором, остаётся совсем немного, и поплелась искать место прикорнуть.

По законам военного времени в Ленинграде разрешалось подавать сигналы лишь в случае воздушной тревоги, поэтому литерный поезд тронулся от станции Ленинград-Октябрьская молча, без привычного для всех гудка. Бронированный вагон вместил в себя бесценные шедевры и ценности Эрмитажа. Остальные сокровища разместились в пульмановских вагонах с усиленной охраной. В середине и хвосте железнодорожного состава стояли платформы с орудиями и пулемётами.

Ввиду особой важности путь на платформу для посторонних был перекрыт, и поезд провожал лишь один человек — директор Эрмитажа. С непокрытой головой Иосиф Абгарович смотрел вслед уходящему поезду и плакал.

Сначала Глеб услышал неясный гул, который постепенно перешёл в рёв, и на опушку медленно выползли три серо-зелёных танка с двойными крестами на приплюснутых башнях. От огромных гусениц по ромашковому полю пробежал ветерок дрожи, передавшийся земле под ногами. Глеб стиснул в руках винтовку, прикидывая расстояние для выстрела, хотя понимал, что стрелять в броню бессмысленно. Хорошо, что есть бутылки с зажигательной смесью: если подползти и бросить в моторный отсек, то можно вывести танк из строя.

— Ничего, я на гражданской и не такое видывал, когда на нас беляки пёрли, — сказал Николай — сосед слева — пожилой рабочий с металлического завода.

Глеб посмотрел на соседа справа — тонкого юношу Васю, студента строительного техникума. Побледнев, тот ежесекундно облизывал губы, словно испытывал смертельную жажду.

Чтобы его подбодрить, Глеб подтолкнул Васю локтем и протянул фляжку с тепловатой водой:

— Освежись перед боем и помни, что танки только выглядят страшно, а внутри такие же люди, как и мы, из плоти и крови.

Ополченцам было приказано окопаться к северу от большого села Ивановское и костьми лечь, но не подпустить врага к Луге. С юга Ивановское прикрывала батарея капитана Бархатова, позади дымились развалины изб, потому что Ивановский плацдарм уже побывал под немцами, но был отбит частями Красной армии.

Солнце поднялось высоко над лесом и палило прямо в глаза, мешая рассмотреть детали железных монстров, что собирались вдавить их взвод в пыльную землю. Секунды до выстрела тянулись мучительно долго, вбирая в себя мгновения от жизни до смерти. Наконец средний танк шевельнул башней, и земля за окопом ополченцев с грохотом встала на дыбы. Со стороны нашей батареи по танкам ударила артиллерия. Один из танков вздрогнул и загорелся.

— Наша взяла! Наша! Наша! Наша! — иступлённо закричал Вася, молотя кулакам кромку бруствера.

Слитный рёв моторов сотряс воздух, и из леска показались ещё три танка.

«Итого пять, не считая подбитого», мелькнула в голове у Глеба нехитрая арифметика живой силы против танков, или панцеркампфваген, как их называли немцы.

Из загоревшегося танка стали выпрыгивать танкисты в кожаных шлемах. Озираясь по сторонам, они поливали пространство из автоматов, кидались навзничь и отползали в сторону леса. Из окопа ополченцев по танкистам открыли беспорядочную стрельбу. Немцы метались из стороны в сторону. Артиллерия палила по танкам: недолёт, перелёт, мимо, опять мимо. Отплёвываясь ответным огнём, танки двинулись на позиции ополченцев.

— Раздавят, как пить дать раздавят. Ложись на дно, братцы, — тревожным ропотом прокатилось по окопу и затихло под выкриком командира:

— Отставить разговоры! Держать оборону!

Увеличиваясь в размерах, танки шли напролом, подминая под себя тонкоствольные берёзки в кудрявой листве и низкорослые кустики молодого ольшаника.

Глеб сунул за пояс несколько бутылок с зажигательной смесью и перевалился через бруствер. В лицо пахнуло горячим дымом и порохом. По нему стреляли, а он петлял как заяц с единственной мыслью: добежать!

Первую бутылку он швырнул в гусеницы с намотанными на зубья стебельками ромашек, вторую, уже не глядя, в корму танка, затем кубарем перекатился по полю, раздавленному глубокими бороздами, встал во весь рост и снова бросил, вкладывая в замах всю ту ненависть, что жгла его изнутри.

Горит! Горит! Пытаясь сбить пламя, танк закрутился на одном месте.

В бешеном исступлении Глеб рванул с плеча винтовку, но получил толчок в спину и полетел на землю. Кто-то тяжело навалился сверху, и в ухо прокричал осиплый голос:

— Убьют, нельзя так!

Слова оборвал разорвавшийся рядом снаряд. Тело наверху обмякло и замерло. Глеб встал на колени. Вася! Глаза запорошило песком, поэтому Васино лицо он видел мутно, пепельно-серым. Одна рука не действовала и висела плетью, другой он вцепился в гимнастёрку Васи, по которой расплылось кровавое пятно, и потащил к своим. Тот слабо застонал. Значит жив.