Но пока за окном, сосредоточенно печатая шаг, шли полки за полками, а тарелка репродуктора голосом диктора продолжала извещать о потерях и отступлениях. Не прибавляло оптимизма и то, что не удавалось устроиться на работу. На Кировском заводе, бывшем Путиловском, ответили, что литейка стоит, производство перепрофилируется и рабочие пока не нужны. Вагоноремонтный переходил на изготовление снарядов и в заводоуправлении царила неразбериха. Фаина попробовала сунуться ещё в несколько мест — везде отказ. Вплоть до первых заморозков она копала окопы у больницы Фореля и там же попала под первую бомбёжку, когда земля внезапно встала на дыбы и из десяти женщин, работающих вместе плечом к плечу, в живых осталась она одна. Оглушённая, пришибленная, Фаина сидела на земле и тряско качалась из стороны в сторону. Рядом с ней лежал убитый школьник Лёнечка — сын одной из окопниц. Его мать раскинула руки чуть поодаль, переломанная пополам, как сухая ветка дерева. Со стороны трамвайной остановки — Больница Фореля была конечной остановкой перед огневым рубежом — к ней бежали девушки-санитарки, почему-то в противогазах. Хотя в голове мутилось, она успела подумать о Глебе, который сейчас на передовой, о Володюшке, о девочках и забеспокоилась, кто расскажет им о её смерти, если в следующий раз снаряд попадёт в цель. Они непременно станут её искать и тратить силы, которых и так немного. Надо будет завтра пришить на одежду лоскут с домашним адресом и рабочим телефоном Капитолины, ей легче всех дозвониться.

Ежедневно, ежечасно, ежесекундно Капитолина ощущала собственную бесполезность для фронта. Отец и муж воевали, мама рыла траншеи и окопы, Настя сутками паковала ценные экспонаты, братишка Волька проходил военную подготовку, а она сидела в бухгалтерии швейной фабрики, писала отчёты о расходных материалах и перебирала накладные. В сердцах Капитолина сунула перо в чернильницу и вскочила из-за стола. Нет, не дело сидеть сиднем и ждать, пока другие совершают подвиги! Она уже несколько раз ходила в военкомат, каждый раз отстаивая длинную очередь. В последний раз лысоватый военком с опухшими глазами сказал:

— Кобылкина, вы мне скоро в кошмарах начнёте сниться. Я исчерпал все аргументы, доказывая, что без гражданских специалистов город не выживет, посему спор заканчиваю. До свидания.

Город не выживет без инженера-плановика! Кто придумал подобную глупость? Вылетая из военкомата, Капитолина яростно топнула: нет, миленький военком, не на ту напал. Она хочет воевать и будет!

В целях экономии энергии отопление в заводоуправлении отключили и в помещении стоял ледяной холод. Она поплотнее запахнула фуфайку и прислушалась к канонаде за окном. Кажется, бьют по Васильевскому. Звуки то нарастали, то удалялись, пока внезапно здание не вздрогнуло от удара. Мелкими осколками вдребезги разлетелось стекло.

Капитолину отбросило к шкафу, откуда на голову посыпались папки и ворохи бумаг. В ушах стало горячо, а перед глазами возникло и быстро закрутилось огненное колесо. Она попыталась подняться на ноги, но ничего не получалось. Её кто-то поднял и повёл длинным коридором на улицу, где слышались крики, плач и грохот. Половина здания заводоуправления лежала в руинах.

К ней бросилась санитарка, кажется, Оля:

— Капитолина Васильевна, вы ранены? У вас всё лицо в крови.

Капитолина поднесла руку к щеке, скользнув пальцами по горячей и липкой влаге.

— Ерунда, это стекло разбилось. Помогайте другим.

Оля подала ей скатку бинта и убежала. Несколько человек уже разбирали дымящиеся завалы, выла сирена, лавируя между обломками, медленно пятилась карета скорой помощи.

Капитолина посмотрела на трехэтажную громаду цеха с разбитыми стёклами и вдруг осознала, что цех работает! Согнув спины, женщины сидели за швейными машинками и шили шинели. На уцелевшей стене заводоуправления полоскался изодранный в клочья лозунг: «Всё для фронта! Всё для победы!»

Через сутки после начала войны Государственный Эрмитаж запах нафталином — им пересыпали драгоценные ковры — и провонял керосином, которым пропитывали бумагу для оборачивания снятых шпалер. Уши забивал стук молотков, скрежет салазок и вальков для перевозки грузов и резкие, похожие на стон восклицания сотрудников, когда очередное бесценное сокровище покидало своё место. Экстренно предстояло подготовить к эвакуации более миллиона экспонатов, и первый эшелон уже стоял под парами к отправке в тыл. Куда — знали только начальник поезда и несколько высокопоставленных лиц. Как позже выяснилось, тару для эвакуации начали готовить задолго до начала войны в условиях строгой секретности, и теперь, словно по мановению волшебной палочки, из музейных закромов появились на свет груды ящиков с маркировками, тонны стружек и километры бумаги.

Капля крови капнула на крышку ящика и расплылась алой вишней. Настя провела пальцем над губой и недовольно поморщилась: опять двадцать пять. Упаковывая экспонаты, она проводила вниз головой уже третьи сутки. Чтобы выпрямиться, пришлось опереться руками о колени. Деревянные ящики, обитые изнутри фанерой и выложенные клеёнкой, стояли повсюду. Осторожным шагом Настя пробралась на единственный свободный пятачок у окна и легла на спину. Кто-то добрый постелил на полу коврик, на котором периодически отлёживались сотрудники, потому что кровь носом шла почти у всех. В блаженной неподвижности руки и ноги мгновенно заныли долгой тягучей болью.

Она чувствовала, как кровь тонкой струйкой стекает по подбородку, но сил пошевелиться и вытереть не хватало — пусть кровотечение само остановится. Первый эшелон с наиболее ценными экспонатами должен отправиться в тыл через два дня. Два дня на то, чтобы упаковать десятки тысяч единиц хранения — золото, фарфор, бесценные картины великих мастеров, которые необходимо сохранить любой ценой. Сквозь полусомкнутые ресницы Настя увидела расплывчатый силуэт Алисы Владимировны Банк — заведующей отделением Византии. Тихим голосом та говорила что-то старику плотнику, а он согласно кивал и с гвоздями во рту одновременно заколачивал ящик.

Потом Настя провалилась в чёрную яму сна без сновидений, но ровно через пятнадцать минут снова поднялась и побрела на рабочее место, успев заметить, как на коврик под окном тяжело рухнул очередной музейщик с носовым кровотечением.

Прежде, когда только поступила на службу в Эрмитаж, она дышать боялась на экспонаты, не то что взять в руки, а теперь спешно рассовывает по ящикам, пересыпает стружкой, заворачивает в папиросную бумагу и подгоняет себя: быстрее, быстрее, быстрее!

Скидывая напряжение с плеч, Настя несколько раз глубоко вздохнула, хотя мышцы оставались как каменные. С чувством стыда за свою слабость, она подумала, что зря сделала перерыв, потому что теперь трудно включиться в рабочий ритм, а упаковки ещё непочатый край. Со стороны Петропавловской крепости ударили зенитки. Мельком взглянув в окно, она обнаружила, что скоро вечер. Искусственного освещения в музее не было, благо белая ночь позволяла не прерывать работу и лишь ненадолго сгущала полутьму огромного зала с двумя рядами серых гранитных колонн под расписным потолком и пустыми рамами на стенах. По приказу директора рамы от картин оставляли висеть на своих местах, чтобы после войны максимально быстро восстановить экспозицию. Осиротевшие стены, пустые рамы, горы стружек на наборном паркете казались бредом больного воображения, возникшего в воспалённом мозгу.

За спиной она услышала быстрый говорок Алисы Владимировны, обращённый к кому-то третьему:

— Настенька Сабурова упаковала больше всех.

Настя пропустила бы похвалу мимо ушей, но внезапно угадала, с кем разговаривает Алиса Владимировна, и залилась краской. Она, младший научный сотрудник, видела директора Государственного Эрмитажа лишь на расстоянии. Академик Орбели был для неё небожителем — недосягаемой величиной, подобно далёкой планете в миллионах световых лет от Земли. Сейчас же Иосиф Абгарович стоял рядом и смотрел, как она закрывает крышку ящика. Он был в синей рабочей спецовке, со стружками в лохматой бороде и припухшими от бессонницы глазами.