Фаину спугнул скрип половиц в комнате Величко-Величковской, и она неслышно отступила назад, чтобы упасть на кровать и всю ночь раскладывать в уме свою будущую жизнь, которая, конечно же, будет прекрасной, как ночное небо, что сейчас сеет звёзды над спящим Петроградом.

Примерка свадебного платья состоялась поздно вечером в затихших комнатах детского сада. Привычно проверяя порядок, Фаина скользнула взглядом по длинному низкому столу, застеленному графскими скатертями, по ряду лавок вместо стульев — так детям удобнее, в дальнем углу ореховым блеском отсвечивало фортепьяно. Над головой — о чудо! — горела электрическая лампочка, потому что в прошлом месяце наконец заработала электрическая подстанция. С лозунга на стене на Фаину, Надю и Лидочку неодобрительно взирал усатый рабочий с огромным молотом в руках.

— Выпил самогона и пошёл крушить, — как-то раз контрреволюционно заметила Надя.

Фаине лозунг тоже не нравился, но уполномоченный по материнству и детству настоял, чтоб на стенах висела пролетарская наглядная агитация, поэтому пришлось подчиниться.

— Фаина, если ты будешь вертеться, то я уколю тебя булавкой. — Надя старательно прикалывала кружева к кокетке платья. Она обернулась к Лидочке. — Посмотри, ровно?

Лидочка критически вгляделась в крой и нахмурила лоб:

— Мне кажется, надо бы немного повыше.

Взяв портновскую линейку, она показала несколько сантиметров и мечтательно посмотрела в окно, за которым маячил призрак ночи.

— Ах, если бы я была невестой! — Лидочка всплеснула руками и покружилась вокруг себя в беззвучном танце. — Но мне никто не предлагает. Даже противный сын маминой подруги, который прежде был влюблён в меня до печёнок. Правда, его любовь приключилась ещё в гимназии и закончилась вместе с мятным пряником, который он стащил у меня из ридикюля.

— Ещё успеешь стать и невестой, и женой, — успокоила её Фаина и, конечно, шевельнулась. — Ой!

— Предупреждала же, что уколю, — нахмурилась Надя, но тут же рассмеялась, — говорят, если портниха уколется, то обновка понравится. Вспомни об этой примете, когда будешь дошивать наряд.

— Сейчас вернусь домой и простегаю подол, пока Капитолина спит, — пообещала Фаина, хотя совсем не была уверена, что не задремлет от усталости. С помощью Нади и Лидочки она шила свадебный наряд уже почти десять дней. Точнее не шила, а перешивала из огромного шёлкового платья, купленного на рынке. Перешивать всегда труднее, чем шить новое, поэтому несколько дней ушло на распарывание, стирку и глажку деталей. Подбадривало то, что ширины юбки хватит не только для неё, но и для Капитолины, которую тоже надо принарядить к торжеству.

Жениха Фаина видела совсем мало. Он получил назначение в какую-то комиссию, забегал к ней утром — наскоро поцеловать — и вечером — второпях поужинать и сообщить, что устал как собака, но жизнь кипит, и ребята в его подчинении оказались боевые и активные.

Капитолина лезла к нему на колени, а сама Фаина, подперев щёку ладонью, смотрела, как он ест, и думала, что женское счастье в том и заключается, чтобы покормить любимого, утешить, отереть полотенцем пот со лба и со спокойной улыбкой сказать: «Пока мы вместе, всё будет хорошо, родной. Главное — слышать и понимать друг друга».

— Через две недели свадьба, ля-ля-ля, — в такт шагам беззвучно напевала Фаина, идя вдоль длинного Загородного проспекта к любимому храму. Храм стоял в глубине зелёного дворика недалеко от Владимирской площади, где чудом сохранились старые деревья, не спиленные в суровую зиму двадцатого года. Летом там чудесно щебетали птицы, а осенью листья клёнов кружили по мостовой затейливые прощальные танцы.

Погода выдалась под стать мыслям: ясная, тёплая, с нежным ветерком, качающим в воздухе лёгкий запах зелени. Интересно, какая погода будет в день свадьбы? Говорят, дождик идёт к счастью, но лучше бы такая, как сегодня. Воображая себя в фате, Фаина скользнула рукой по волосам. Жаль, что нет новых туфель, придётся со свадебным платьем обувать старые ботинки.

С Фёдором они не говорили про венчание, но Фаина была уверена, что он не откажется. Сам же сказал: «Хочу по-людски, по-настоящему, чтоб на всю жизнь». Представив жениха с венцом на голове, она улыбнулась. Надя и Лидочка обещали похлопотать насчёт праздничного стола, Капитолина в предчувствии праздника носилась по комнате и то и дело примеряла фату, которую великодушно пожертвовала Надя. Из родни ожидались сёстры Фёдора и несколько комсомольцев с его новой работы.

Толпу около церкви Фаина увидела издалека, и сердце тревожно ёкнуло. По всему Петрограду летели слухи об изъятии церковных ценностей, газеты кричали о несметных сокровищах, припрятанных попами, батюшек уводили в ЧК, и они исчезали в неизвестном направлении, а в июне город потрясла страшная новость, что арестован сам Владыка — Митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин. Верующие день и ночь стояли перед дверями бывшего Дворянского собрания, где проходил суд, уповая на справедливость. Но Владыку и ещё двадцать девять человек приговорили к расстрелу, и стало ясно, что от безбожной власти невозможно дождаться милости.

— Господи, только не это! — горячо взмолилась Фаина, в глубине души осознавая, что права и прямо сейчас церковь безжалостно разоряют и потрошат злые руки.

Сгрудившийся народ стоял в молчании, как над свежей могилой, женщины плакали. Фаина протолкалась в середину толпы и отыскала взглядом отца Петра. Очень бледный, но спокойный, он стоял между двумя красноармейцами и отрешённо смотрел, как на кресте над куполом играют блики летнего солнца, будто бы запоминая и этот ясный летний день, и полёт облаков по синему небу, и шелест листвы старого клёна над стрельчатой аркой окна.

— Поберегись! — раздался чей-то бодрый голос из глубины церкви. Сразу вслед за ним раздался стук и грохот, словно внутри ломали стену огромным молотом.

В распахнутых настежь дверях церкви сновали красноармейцы с иконами в руках. Один из них, коренастый и низенький, с весёлым задором сорвал серебряную ризу с образа Богоматери и закинул её в грузовик, а саму икону бросил на землю, где уже лежала груда других икон.

— Ироды, — едва слышно выдохнула стоящая рядом женщина.

«И вправду ироды», — подумала Фаина и вдруг увидела Фёдора.

Нет! Нет! Не может быть! От ужаса у неё задрожал подбородок, и она подпёрла его рукой.

По-хозяйски расставив ноги, Фёдор стоял в огненно-красных галифе и в светлой гимнастёрке, которую она вчера выстирала и выгладила, тщательно распрямляя огромным чугунным утюгом каждую складочку. Один из красноармейцев подошёл к нему и что-то спросил. Фёдор согласно кивнул головой в рогатой будёновке с красной звездой и показал рукой в направлении алтаря. Чтобы не осесть на землю, Фаина вцепилась руками в чей-то рукав.

— Эй, гражданочка, тебе плохо, что ли? Смотри не упади, — произнёс рядом сиплый голос, Фаина не разобрала — мужской или женский, потому что на миг вообще утратила способность соображать. Она всё ещё надеялась, что произошла ошибка, Фёдор сейчас отдаст приказ и красноармейцы сядут в грузовик и уедут. Но он скрылся внутри притвора и вскоре вышел с иконой святителя Николая, выдранной из богатого серебряного оклада с рубинами. Около этой иконы Фаина, заливаясь слезами, молилась о возвращении Фёдора целым и невредимым, поверяя святому старцу свои самые сокровенные мечты и тайны.

— Николу не трожь! — выкрикнула из толпы высокая женщина в чёрном платке.

— Николу не трожь! — заволновалась толпа.

Фёдор развернулся и встретился глазами с Фаиной. Она увидела, как на его скулах огнём вспыхнули два красных пятна. Он шевельнул губами:

— Ты?

Держа в руках икону, Фёдор шагнул к людям, и толпа отшатнулась от него, как от прокажённого.

— Откуда ты здесь, Фаина?

— Федя, как ты мог? — Ей не хватило воздуха сказать больше.

— Ступай домой, вечером поговорим, — хрипло оборвал Фёдор. — Приду и всё обсудим.