Время шло к закату. За день солнце разогрело стены домов, и они дышали теплом, как огромные кирпичные печи. Кое-где в раскрытых окнах колыхались занавески. На углу Лиговки Фёдор остановился закурить и тут увидел Фаину. В белой блузке и синей юбке она шла по другой стороне улицы вместе с высокой белокурой девушкой, по виду из работниц. Жадным взглядом он подметил, как за время их расставания она изменилась и похорошела. Наверное, теперь ни у кого не повернётся язык называть Файкой эту красивую, уверенную женщину с тонким нежным румянцем и глянцевым блеском тёмно-русых волос.

Тетерин не стал её окликать, а притушил папиросу и пошёл позади, держась чуть поодаль.

Видимо, женщины обсуждали что-то важное, потому что до Тетерина донеслись взволнованные слова Фаины:

— Понимаешь, у нас сейчас почти полсотни душ, и мы втроём уже не справляемся в такой тесноте. Кроме того, для питания детей к хлебу прибавили крупу, и теперь мы по очереди приходим на работу к пяти утра, чтобы успеть растопить плиту и сварить кашу. Спасибо, хоть старшие дети посуду моют и наводят порядок, иначе мы бы совсем с ног сбились. На прошлой неделе я разделила ребят на две группы, чтобы в разное время ели и гуляли. Со старшими справляется Надя, а с младшими Лидочка, ну а я мечусь между ними. Завтра пойду в райком добиваться, чтобы нам выделили весь первый этаж дома! И будь уверена — от своего не отступлюсь.

— И как ты успеваешь учиться при такой большой нагрузке? — восхитилась спутница. — Да ещё с ребёнком!

— Что ты, Лена, без Капитоши я бы сломалась! Она моя подпорка. — Фаина сделала паузу, во время которой Фёдор подошёл на расстояние, достаточное, чтобы уловить тихий вздох. — У меня есть ещё один человек. Я обещала ждать его с фронта.

«Это я! Она говорит обо мне!» — задрожал от радости Фёдор, не сдержав чувств, стянул с головы будёновку и вытер пот со лба.

Вопреки тревожным ожиданиям учёба давалась Фаине без малейших усилий. При возможности она училась бы с утра до ночи, впитывая в себя каждое слово, что произносили преподаватели. Особенно ей нравились уроки педагогики, которую читала кругленькая кудрявая дама с неизменной брошкой у ворота. Она рассказывала так интересно, что Фаина словно воочию видела великих педагогов Яна Амоса Коменского или Марию Монтессори.

Её, да и никого из слушателей, не смущали ни теснота в небольших классах, ни полуголодные обеды с куском хлеба и кипятком, ни отсутствие тетрадей и чернил — писали чем попало и на чём попало, хотя лично она догадалась соорудить тетрадку из разрезанной географической карты, случайно обнаруженной за вешалкой в прихожей.

На дошкольные курсы Фаину приняли как «лицо, не имеющее образования», и на первое занятие она пришла сама не своя от страха, что с первым же вопросом учителя навек покроет себя несмываемым позором полной неграмотности. Но к вящему облегчению оказалось, что среди студенток многие едва умели читать и писать, а учёба началась с самых азов, как если бы слушатели были семилетними детьми. Но там, где детям потребовался бы год, студентам отводился один месяц, поэтому дома приходилось изрядно пыхтеть над домашними заданиями, особенно по арифметике и чистописанию.

Сейчас смешно вспомнить, в каком великом смятении она собиралась на первое занятие: накануне ночью был перемерян весь нехитрый гардероб, включая валенки, и после долгих метаний выбор остановился на почти неношеном шерстяном платье Ольги Петровны, переданном вместе с пайком для Капитолины. Наверное, Ольге Петровне платье было узко, потому что Фаине пришлось лишь немного ушить его в талии и укоротить слишком длинный подол. Потом оказалось, что она пришла самая нарядная, и уже на следующий день Фаина перестала задумываться об одежде по той простой причине, что на посторонние мысли не оставалось времени. После занятий она неслась в сад за Капитолиной, хотя знала, что Надя или Лидочка с удовольствием заберут её к себе и накормят, а при необходимости уложат спать. Но Капитолина так трогательно ждала её у окошка и так горячо кидалась на шею, что ради этого краткого мига счастья Фаина была готова мчаться, как литерный поезд вне расписания.

Сокурсница Вера, что шла рядом, стала рассказывать, как во время войны мечтала сбежать на фронт и сбежала бы, если бы не переворот.

— В ту ночь, когда взяли Зимний дворец, мы с мамой ходили в гости на Английскую набережную и слышали выстрел крейсера «Авроры». А ты в ту пору где была?

У Фаины дыхание перехватило, так ясно встало в памяти, как она сидела на холодных ступеньках случайного дома и думала, что не доживёт до утра. Но делиться с Верой переживаниями не хотелось, и она перевела разговор на учёбу, о которой можно беседовать бесконечно. Когда обсуждение дошло до преподавателей, Вера вдруг наклонилась к Фаининому уху и прошептала:

— Не оборачивайся. Позади нас идёт какой-то красноармеец и не сводит с тебя глаз. Хочешь, я провожу тебя до дому?

— Красноармеец?!

Резко развернувшись, Фаина едва не сбила с ног прохожего с двумя сумками и замерла, не веря своим глазам. В зелёной гимнастёрке, будёновке с красной звёздочкой, в запылённых сапогах Фёдор выглядел измученным и уставшим. Много раз она представляла себе их встречу, а теперь почему-то молчала и не знала, что сказать.

От широкой улыбки на глаза Фёдора набежали лучики морщинок. Не обращая внимания на растерянную Веру, он сделал шаг вперёд и взял Фаину за руку:

— Ждала?

— Ждала, — произнесла она совсем тихо, только для него одного. — Ты надолго?

Фёдор коротко глянул и чуть улыбнулся:

— Надеюсь, навсегда.

Обычно Фаина оценивала свою внешность лишь мельком — недосуг вертеться перед зеркалом, тем более что нарядов нет и не предвидится. Но сегодня, когда вездесущая соседка баба Глаша покинула свой пост в прихожей, она зажгла припрятанную свечу и на цыпочках вышла в коридор. Колеблющийся огонёк отбрасывал на стены громадные колышущиеся тени, и казалось, что ноги ступают не по паркетному полу, а по таинственной пещере с тёмными призраками. Зеркало висело у входной двери. С серебряной глади в массивной деревянной раме на неё глянула ясноглазая женщина с чуть встревоженным взглядом и твёрдо сомкнутыми губами.

«Теперь ты невеста», — сказала сама себе Фаина и ещё раз пристально рассмотрела своё отражение, словно хотела найти там нечто новое, доселе невиданное.

То первое замужество почему-то совершенно вылетело из памяти, навсегда оставшись в старой России.

Фёдор так и сказал:

— Забудем, Файка, всё, что было, и начнём жизнь по-нашему, по-пролетарски, честно и справедливо. И дочку твою я буду любить как свою.

— Дочек, — поправила Фаина. — Не забывай, что у меня две дочки. — От лёгкого прикосновения его небритой щеки Фаину бросило в жар, и она быстро отстранилась: — Спасибо тебе, Федя, за правильные слова. Не сомневайся, я буду верной женой.

Он улыбнулся:

— Если бы сомневался, то не позвал бы в жёны. Завтра я в райком пойду, чтоб меня к месту определили, а там и решим, когда за свадебку. Ты пока себе платьице пошей и эту… — он пошевелил пальцами надо лбом, — …фату сооруди. Чтоб всё было как у людей. А то, знаешь, я хоть и комсомолец, но не люблю этой новой моды: сбежались — разбежались. Жениться надо один раз на всю жизнь. Согласна?

Стараясь сдержать слёзы, Фаина быстро закивала, чувствуя, что от радости сердце вот-вот вылетит из груди.

Чтобы ещё раз взглянуть в зеркало, Фаина подняла свечу повыше, озарив лёгкое облачко волос, рассыпанное по плечам, и грубую лямку ситцевой ночной рубашки, что немного приоткрывала гладкую кожу плеча.

— Невеста, — шепнула она едва слышно, и в голове тотчас тихонько зазвенел противный тонкий голосок: «Невеста без места. Невеста без места».

Она нахмурилась. Ну нет! На этот раз всё будет прекрасно. Фёдор вернулся, и её ладони ещё не остыли от тепла его рук. Кроме того, он сказал шить платье, а свадебный наряд не шьют ради шутки. Такими вещами грешно шутить.