А ведь ещё три года назад, в переломном семнадцатом, у всех этих детей были родители и сами дети были обычными крестьянскими мальчиками и девочками, чистенькими гимназистами, заводскими пареньками, беспечными хохотушками и маменькиными дочками. Когда Фаина видела беспризорников или приютских, то обмирала от мысли, что среди них может мыкать горе её Настенька. Она была готова проползти на коленях через весь город, биться головой о каждый камень и голосить: только не это, Господи! Только не это!

От ледяного дождя ветки деревьев превратились в стеклянные бусы. Хрустальными слезами с крыш и карнизов свисали сосульки. По скользкой мостовой ноги скользили и разъезжались. Обжигая щёки и губы, в лицо дул колючий ветер. Порывы ветра крутили над городом дымы от печек-буржуек, и холодный воздух насквозь пропах гарью и копотью.

Чтобы не упасть, Фаина оперлась рукой на стену. Идти было трудно, потому что за спиной висел заплечный мешок с богатством — мочёными яблоками для ребят. Яблоки удалось выменять в приюте на серую муку, которую выдали по ордеру, хотя Фаина и пыталась возражать, что в их детском саду нет кухни и еду готовить негде.

Приютская кухарка сказала, что ведро яблок на сто ртов не разделишь, а из муки можно сварить затируху или замесить оладьи на постном масле. Когда Фаина предложила обмен, кухарка посмотрела на неё как на умалишённую.

Фаина представила, как вызовет Лидочку в заветную комнатку (Лидочка называла её учительской), развяжет мешок и горделиво кивнёт:

— Загляни, что достала!

А Лидочка всплеснёт руками: «Ах, Фаина Михайловна, вы просто волшебница!»

Приятная мысль потянула за собой другую — о том, что надо найти ещё одну воспитательницу для ребят, а то их набралось уже три десятка и они с Лидочкой порой сбиваются с ног. Детей в их детский сад вели не только от их Домкомбеда, но и со всего Свечного переулка и даже с Кабинетской[24]. Необразованную воспитательницу брать на службу не хочется: детям, что постарше, надо книжки читать, учить буквам и рисованию, а благородные дамы пугаются, когда узнают, что придётся детей и на горшки высаживать, и нос вытирать, и переодевать… Да ещё между делом ухитряться выбивать в распределителе продовольствие и иные припасы. Недавно приходила одна дамочка, сказала, что в гимназии окончила класс домашней наставницы. Как увидела золотушного Серёньку с соплями до пупа, так едва в обморок не грохнулась. А он ещё, как на грех, кричит: «Тётя, тётя, возьми на ручки!» Кроха совсем, что с него возьмёшь?

Да и жалованье Домкомбед выделяет совсем мизерное, только чтоб с голоду не помереть. Правда, Лидочка и тому рада, а у Фаины есть подспорье от Ольги Петровны: хватает и им с Капитолиной, и поделиться с Лидочкой. А как же иначе?

За будничными размышлениями Фаина не заметила, как добралась до Знаменской площади, и дальше уже спешила пересечь Лиговку, о которой и в царское время гремела разбойничья слава, а нынче и подавно — иди не зевай. Оглянуться не успеешь, как мешок выхватят, а то и удавку накинут. Дня не проходит, чтоб кто-нибудь да не заметил: «Слыхали, на Лиговке-то опять человека порезали?» Дошло до того, что на дверях домов бандиты стали писать мелом всякие глупости, наподобие «До вечера шуба ваша, потом наша».

Время перевалило за три пополудни, и ранние зимние сумерки уже ложились на дома тёмно-синими полосами, затеняя укромные уголки, откуда могла появиться любая опасность. Фаина так сосредоточилась, чтоб удержаться на ногах, что не сразу заметила ватагу беспризорников впереди, а когда свернула в сторону, бежать оказалось уже поздно. Они шли гомонящей толпой, оборванные, злые, с худыми лицами и папиросами в зубах. Высокий паренёк впереди поднял руку, блеснувшую металлом кастета.

Повинуясь приказу, беспризорники на миг затихли. Фаина вжалась в стену, словно могла остаться незамеченной на пустынной улице. Её глаза встретились с глазами вожака, и по его губам поползла ухмылка. Защищаться, драться бессмысленно, да и мысли вдруг улетучились из головы, остались лишь бешеный стук сердца и жаркий огонь по всему телу. Фаина не стала отводить взгляд, смотрела прямо, как глядят в глаза цепного пса или дикого зверя, только пальцы сами собой сложились для крестного знамения.

Несколько секунд противостояния взглядов отдавались в ушах гулкими ударами крови. Страх исчез, уступив место прозрачной ясности мысли, отпечатывающей в сознании звуки шагов по мостовой, солёный привкус крови на губах, хлёсткий удар порыва ветра в лицо. За окном дома напротив промелькнула и исчезла чья-то тень. Под тяжестью птицы обломилась сосулька на карнизе.

Беспризорники подходили всё ближе и ближе, угрожающе посвистывая и улюлюкая. Когда их отделяло несколько метров, вожак внезапно дёрнул плечом и отрывисто сказал в толпу: «Баста». Ватага развернулись и двинулась в обратном направлении.

Почти на ощупь Фаина добралась до ближайшей арки во двор и без сил опустилась на чугунный отбойник для карет. Ноги и руки ослабли так, что если бы не мешок с грузом за печами, она выронила бы яблоки на землю. Медленно приходя в себя, Фаина посмотрела вслед уходящим и вдруг увидела, как толпа беспризорников вытолкнула наружу какого-то человека, который остался лежать у тротуара. Некоторое время человек лежал неподвижно, а потом шевельнулся и попробовал встать, опираясь на локоть. Хотя беспризорники уходили не оглядываясь, броситься на помощь было страшно. Фаина решилась подойти, лишь когда последний из ватаги скрылся в переулке. Он шёл, подволакивая одну ногу, такой маленький, худенький, в обмотках вместо обуви, что, несмотря на пережитой ужас, у Фаины защемило сердце.

Сильный порыв ветра запарусил лозунг на одном из домов: «Смерть буржуазии и её прихвостням. Да здравствует красный террор!»

Через несколько шагов Фаине стало понятно, что брошенный на мостовую человек — босая женщина в разорванной блузке и штапельной юбке. При виде Фаины несчастная сделала попытку приподняться, но ладони скользнули по мостовой, оставляя на ледяной корке потёки крови.

— Я помогу, — наклонилась к ней Фаина. — Не бойтесь, они ушли.

Женщина подняла на неё заплывшие глаза и с видимым усилием кивнула. Фаина потянула её вверх.

— Вот так, вставайте. Понемногу.

— Не могу, голова кружится. Сейчас чуть-чуть посижу.

— Да вы замёрзнете. Лёд кругом. — Упираясь пятками, Фаина потащила женщину в сторону дома. — Вы далеко живёте?

— В Свечном переулке.

— И я в Свечном. — Обняв женщину за талию, Фаина смогла оторвать её от земли и перевалить на колени. — Опирайтесь на меня, вставайте. Вместе пойдём. Хотя погодите! — Фаина скинула с рук варежки. — Вот, возьмите, надевайте на ноги. А то застынете до смерти.

— Пускай, — простонала женщина, но кое-как натянула варежки на пальцы ног.

Обнявшись, как две сестры, они побрели холодной улицей с заколоченными окнами лавок, и только ступив в свой Свечной, обе одновременно заплакали.

Спасенную Фаиной женщину звали Надей. В тот день она не собиралась выходить на улицу, потому что накануне вечером разломала на растопку старую обувную полку, и необходимость добывать дрова исчезла. Поход на рынок тоже не составлял насущную необходимость: полстакана пшена засыпаны в кастрюлю — каши хватит надолго. Тем более что в буфете оставалось ещё полфунта рафинада, выменянного у спекулянтов на богемскую крюшонницу с серебряной крышкой.

— Экая красота, — довольно сказала щекастая баба в пёстром платке, — на приданое нашей Маруське пойдёт. Если найдёшь ещё что этакое блескучее, то приноси, сговоримся.

— Больше нет. — Наде было противно стоять рядом с этой разухабистой торговкой и униженно смотреть, как та отсчитывает в кулёк куски сахара. На среднем пальце у бабы красовался мужской перстень с красным камнем. Такие иногда называли офицерскими.

Заметив Надин взгляд, баба расплылась в улыбке.