Посмотрев на незнакомку, Огурец робко тявкнул, покосился на Риту и уже уверенно подал голос, оказавшийся довольно басовитым для тщедушного тела.

— Брысь, собака, — строго сказала девушка, — я не таких, как ты, дрессировала.

Она была очень рослой, плечистой, с ярко-розовой чёлкой и фиолетовыми ногтями.

Рита отложила топор, которым безуспешно пыталась расколоть пень, и выпрямилась.

Не обращая внимания на недовольного Огурца, девушка шагнула во двор:

— Привет! Ты — Рита? А я Мила. Гриша сказал, что вы меня ждёте.

От подобной наглости Рита опешила и пока соображала, что ответить, Мила подошла к дровянику.

— Дай-ка топор, а то ты так до вечера провозишься. Смотри, как надо.

Словно играючи, она перехватила топор из рук Риты, размахнулась, сделала молниеносное движение, и пень в обхват толщиной развалился на две половины.

— Здоровско! — ахнул Рома. — А меня научите?

Мила довольно улыбнулась:

— Легко! Я ведь деревенская. У меня дров не на один товарный состав переколото. — Она подмигнула Гале: — И тебя научу, не сомневайся. У девчонок ещё лучше получается. Тут большая сила не нужна, а надо знать несколько хитростей — и готово дело.

— И косить умеете? А то мама боится триммера. Нам Фриц Иванович косил, — шмелём зажужжал Рома.

— И косить умею. И бензопилой могу. Мы тут с вами поладим!

— Бензопилой! — воскликнул Рома и его глаза загорелись щенячьим восторгом.

Рита подумала — а вдруг их маленький, тесный мирок, налаженный с таким трудом, внезапно разобьётся под напором этой горластой и бойкой девицы, навязанной практически насильно?

Поддев ногой разрубленный пень, она посмотрела на лица детей, выражавшие явный интерес к непрошеной гостье, а потом перевела взгляд на Милу. Опустив голову, та встала по стойке смирно, готовая в любой момент развернуться и уйти. Розовая прядь волос трепыхалась на ветру банной мочалкой. Рита представила себе ужас Надежды Максимовны при виде пассии своего сына, и ей стало и весело, и жалко эту нескладную девушку с наивным взглядом ребёнка.

«Ну, Гришка, получишь от меня тумаков за гостью», — подумала она вскользь, впрочем, без всякой злобы и, обратившись к дочке, попросила:

— Галюша, проводи Милу в дом и покажи кровать на веранде. Другого места у нас нет.

— Ой, как я люблю на веранде! — Мила подхватила рюкзак необъятных размеров, который оставила возле калитки, и приоткрыла в улыбке кривые зубы, явно нуждающиеся в брекет-системе. — Я обожаю свежий воздух. Гришаня сказал — здесь близко озеро. Люблю поплавать, особенно на закате.

Полным именем ее звали Людмила. Недавно ей исполнилось двадцать пять лет, и она работала мужским парикмахером в крошечной, на два кресла, каморке, сооружённой вместо колясочной на первом этаже панельного дома. Сама она снимала квартиру этажом выше, и кроме квартплаты за обшарпанную однушку с драным линолеумом вменяла себе в обязанность держать в чистоте всю лестничную площадку, чтобы соседи, не дай Бог, не выжили её на улицу.

— Притопала из архангельской деревни, как Ломоносов, — говорила она про себя своим подругам, которых и подругами-то назвать нельзя, потому что они возникали и исчезали в круговороте будней. Танька вышла замуж и уехала в Уренгой, со Светкой рассорились, Ольга заняла денег и пропала, а Наташка хоть и звонила, но с каждым разом всё реже и реже, пока глюкнувший телефон окончательно не стёр из памяти её номер. Новых подруг нажить не удавалось из-за напряжённого графика.

У городских счастливцев имелась жилплощадь, родители, деды с бабками, а она с утра до ночи щёлкала ножницами, чтобы поддержать братьев и заработать на первый взнос за квартиру. Ей оставалось накопить совсем немного, когда в парикмахерском кресле возникла патлатая головы студента Гриши. Он выглядел так трогательно и беззащитно, что к концу стрижки Милино сердце билось с удвоенной энергией. На следующей неделе Гриша пришёл снова. Переминаясь с ноги на ногу, плюхнулся в кресло и взглядом отыскал в зеркале её глаза.

— Мне побриться.

Щетина у него едва-едва пробивалась. Дрожащими руками Мила осторожно возила бритвой по гладким, почти детским щекам, понимая, что Гриша пришёл не потому, что сломалась электробритва. Нет! Он пришёл к ней. Здоровенная и неуклюжая, на пять лет старше Гриши, Мила была готова баюкать его на ладонях как выпавшего из гнезда птенчика. Когда он впервые робко коснулся губами её щеки, у Милы потемнело в глазах и она подумала, что умрёт от невероятного счастья, какое Бог послал ей впервые в жизни.

Со сказочного момента зарождения первой и единственной любви тусклые будни парикмахерши Милы превратились в ежедневное чудо, окрашенное восторгом встреч и горечью расставаний. Гриша частенько забегал к ней после института, и она взяла за правило, чтобы его всегда ждали вкусный обед и сладкая выпечка. Комплект ключей от ее квартирки перекочевал к нему в карман после третьей встречи. Милу не беспокоило, что они никуда не ходят вместе, что любимый не знакомит её с друзьями и не приглашает в кино. Зачем навязываться, если есть пара часов в день, когда Гриша всецело принадлежит ей душой и телом?

Чтобы стать стройнее, Мила ограничила себя в еде, а ради красоты тонировала чёлку розовой краской, но всё же, видя себя в зеркале, ей хотелось плакать от стыда за своё большое тело с развёрнутыми плечами и широкими ладонями. Своё строение она объясняла себе тем, что с самого детства много и тяжело работала. Разве может вырасти тщедушной девочка, которой каждый день приходилось вести хозяйство вместо спившейся матери?

Детей в семье было трое, и надо ли объяснять, что у всех — разные папы. Мать частенько исчезала на недели, бросая малышей в нетопленной избе, где по щелястому полу гулял ветер. В семь лет Мила могла с одной спички растопить плиту и варить для маленьких незатейливые супчики и кашки-малашки. Ещё не умея читать, она уже виртуозно ругалась матом и однажды попробовала курить. На счастье, от сигареты её вырвало, и о куреве было забыто навсегда. Как ни странно, но в школе она училась неплохо, за исключением русского языка. Несмотря на титанические усилия учительницы, правописание осталось для Милы тайной за семью печатями.

Перед окончанием школы её вызвала к себе директриса. Директор школы в деревне — великий человек, и по дороге в кабинет Милины коленки кисельно дрожали.

— Ну что, Суворкина, мать опять в загуле? — без предисловий огорошила директриса.

Поскольку о похождениях Райки Суворкиной знала вся округа, отпираться не имело смысла. Покраснев до корней волос, Мила кивнула.

Директриса выбралась из-за стола, подошла к ней и взяла её за руку.

— Послушай, что я тебе скажу. Твои братья уже большие, оба пристроены в профучилище, мы за ними присмотрим, я напрягу, кого надо. А ты уезжай в город. Не место тебе рядом с посторонними мужчинами, которых мать таскает. Да ты глаза-то не отводи. Я ведь знаю, что у вас в доме творится. Первое время будет трудно, но я в тебя верю, ты девочка хорошая, правильная. — Она посмотрела Миле прямо в глаза. — Я тут смогла в РОНО выбить для тебя материальную помощь, ну и шапку в учительской по кругу пустили. Вот, возьми и никому не показывай.

В Милиной руке оказался конверт, внутрь которого она не осмелилась посмотреть. Распечатала по дороге домой и ахнула — целых пятьдесят тысяч! Сумма показалась космической. Для осознания того, какое богатство на нее свалилось, Миле пришлось присесть на придорожный камень и обхватить руками голову. Потратить все деньги на себя по наказу директрисы? Это было просто немыслимо! У брательников обувь разваливается, а ещё они мечтают о мобильниках, а ещё… Разнообразных «ещё» набиралось много, но и денег была целая куча: хватит на все желания и ещё останется, чтобы уехать в город.

Мила пришла домой совершенно счастливая. Опустив голову на стол, мать спала, приоткрыв рот. Рядом стояли пустой стакан и открытая консервная банка с остатками килек. На стук входной двери мать подняла голову, и Мила напряжённо сжалась в предчувствии пьяной ссоры.