За разговором доктор успела сделать пациенту пару уколов в холку и достала пузатую бутылку физраствора:

— Сейчас ему станет полегче. Но пока еды не давайте. Утром сварите на бульоне жидкой овсянки, но только пару ложек, не больше. И кормите понемногу, чтоб заворота кишок не было. — Она ловко ввела в собачью вену толстую иглу: — Собака молодая, год, не больше. По сути, щенок ещё. Будем надеяться на лучшее.

Ночь прошла почти без сна. Часы стучали, в окне дома Фрица Ивановича горел свет, дети поминутно вскакивали, чтобы проведать собаку, а Рита сидела, караулила капельницу и думала, что в череде разных ночей эта ночь обязательно запомнится острыми чувствами сострадания и любви, от которых на душе сейчас и больно, и радостно.

На третий день пёс самостоятельно вылакал полную мисочку жидкой кашки. Он был тощий и дрожал, когда его гладили по спине с торчащими косточками, а если кто-то резко поднимал руку, то пёс испуганно втягивал голову, ожидая удара.

«Зимой, когда несчастья сыпались одно за другим, я была похожа на эту собаку», — подумала Рита.

Протянув раскрытую ладонь с крошечным кусочком колбаски, она дождалась, пока пёс слизнул лакомство, и посмотрела на детей.

— Пора назвать нашего молодца, как вы думаете? Я предлагаю кличку Ушастик, потому что у него уши, как у спаниеля, или Пёстрик из-за чёрно-бело-рыжей шкурки.

— Ты что, мама? Мы назовём его Верный, — сразу же отозвался Рома.

Он сидел около пса как приклеенный, с перерывами на еду и сон.

— Нет! — решительно отмела варианты Галя. — Мы назовём его Огурец.

— Как? — Рита и Рома переглянулись. — Что ты сказала?

— Огурец! — довольная эффектом Галя прошлась по комнате и осторожно прикоснулась пальцем к собачьей шёрстке. — Потому что он у нас молодец, как солёный огурец. Разве не так? Так!

Крыть было нечем.

— Но это же… — начала было Рита, но Галя пресекла всякие попытки к сопротивлению.

— Огурец! — она повернулась к брату. — А ты, Ромочка, разве забыл, как выпросил у меня игровую приставку и сказал, что за это уступишь мне в споре? Помнишь?

Рома покраснел:

— Так это давно было.

— Ну и что, что давно? Надо уметь держать слово.

Рома изобразил улыбку:

— А я и держу. Огурец так Огурец. Если подумать, то хорошее имечко. Прикольное.

Сам Огурец в это время лежал у мисочки и переводил глаза с одного на другого, словно пытался сообразить, откликаться на новое имя или нет. Но, видимо, решил вопрос положительно и слабо тявкнул.

— Видите! — торжествующе провозгласила Галя. — Огурец согласился. Пойду расскажу новость Фрицу Ивановичу.

— И заодно пригласи его на ужин, — выкрикнула вдогонку Рита, — скажи, что у нас тушёная капуста с сосисками.

Сквозь окно она заметила, как колыхнулись кусты и из них выглянуло лицо Гриши. Жестом он как бы спросил: «К тебе можно?»

Рита меньше всего желала ещё одной стычки с дикими обвинениями в свой адрес, поэтому отрицательно покачала головой: «Нет, я занята». — «Ну, пожалуйста, — он умоляюще сложил руки и изобразил несчастный вид, — мне очень, очень надо. На одну минуточку!» — Гришин палец прочертил дугу вокруг горла, изображая, до какой степени ему необходимо повидаться.

Воровато оглянувшись, не видит ли мать, Гриша одним махом преодолел расстояние от забора до соседского дома и только на крыльце почувствовал, как спадает напряжение, которое не отпускало в последние дни. Если бы мать засекла, то крик поднялся бы до небес. С тех пор, как отец сколотил для Риты новые мостки на озере, находиться в семье стало совершенно невыносимо. Отец молчал, мать то орала, то швыряла вещи, то принималась яростно отбивать сообщения на мониторе планшета. Чем она делилась с подругами по Интернету, Гришу не интересовало, но её лицо багровело и приобретало пугающее выражение злобы и ненависти.

«И зачем только они поженились? — думал он с тоской, глядя на родителей. — Неужели и у меня будет так же — каждый сам по себе или, того хуже, наперекор друг другу?»

Напрягая память, он честно попытался вспомнить моменты семейного согласия, но не мог, как ни старался. В мыслях крутились какие-то бессмысленные ссоры, сухие слова отца и горячие, как оплеухи, реплики матери. Она всегда была всем недовольна.

— Рит, скажи, а ты любила мужа?

Он пристроился за кухонным столом и стал смотреть, как Рита моет посуду в тазике с тёплой водой.

От вопроса её руки на миг замерли, но потом снова замелькали по кругу, обводя дно тарелки.

— Любила. Очень.

— А вот если бы он сделал что-нибудь, — подбирая слово, он прищёлкнул пальцами в воздухе, — ну, такое… не очень хорошее, ты могла бы его простить? Ведь любовь — это прощение. Разве не так?

— Наверное так. — Она вздохнула. — Знаешь, Гриша, ты сейчас сказал очень важные слова.

— Важные для кого? — Он подпёр кулаком щёку и посмотрел в окно на разгорающийся закат.

— Для меня. — Рита стряхнула капли с тарелки и протянула ему полотенце: — Раз уж напросился в гости, то вытирай.

Он послушно завозил полотенцем по тарелке, подумав, что со стороны они сейчас представляют семейную идиллию: женщина моет посуду, мужчина вытирает, на кушетке сопит собака, а чуть поодаль двое детей увлечённо вырывают друг у друга блокнот с рисунками.

— Расскажи мне про своего мужа. — Он сам не знал, зачем это попросил.

— Нечего рассказывать. — Ритины глаза внезапно похолодели. — Виктор был спортсмен, часто ездил на сборы, привозил призы, ну а мы его ждали. Кстати, Гриша, ты говорил, что тебе очень нужно к нам по делу. О чём речь?

Рита составила тарелки в стопку и пошла к буфету, выстеленному куском полосатой клеёнки с неровно обрезанным краем — работой Ромы.

Гриша поёрзал на стуле, собираясь с мыслью, и протянул:

— Понимаешь, тут такое дело. В общем, можно к тебе на несколько дней приедет одна девушка?

Рита удивлённо глянула в его сторону:

— В смысле?

— Ну, вроде бы как она твоя подруга. Хотя на самом деле она моя подруга. Просто мы хотим погулять вместе, а у меня мама. Вот. Ты не думай, она тебе помогать будет, она знаешь какая! Всё умеет! У неё всё в руках горит.

Он выпалил фразу на одном дыхании и замер, ожидая ответа.

— То есть ты предлагаешь мне обманывать твоих родителей?

— Нет! — Он едва не подпрыгнул. — Я прошу приютить девушку. Мало ли откуда она пришла?

Может, заблудилась. Ты что, выгонишь человека на улицу?

Рита усмехнулась и отзеркалила его просьбу:

— Вот сам и юти. Ты что, выгонишь человека на улицу?

Он понурил плечи:

— Я — нет, не выгоню, а мама запросто. Ты не представляешь, какой она кремень. — Подняв глаза к потолку, Гриша обозрел лампу под абажуром из выцветшего пластика и на одной ноте почти беззвучно простонал: — И как только отец её терпит? — Нервным жестом он потёр переносицу. — Вот ты, например, совсем не красавица.

— Спасибо, — хмыкнула Рита.

— Нет, правда. Ты симпатичная, но не красавица. Обычная женщина. Но рядом с тобой уютно и спокойно. Смотришь на тебя и понимаешь — идеальная жена и друг. Ты, вон, даже старикана Фрица приручила. И папа мой тебе мостки всю ночь колотил.

Рита нахмурилась, но Гриша не заметил и продолжал разглагольствовать.

— А с мамашей моей как на вулкане — не знаешь, когда лаву выбросит. Ей всегда надо быть главной. Всегда! Даже если она в корне неправа.

— Знаешь, давай мы не будем обсуждать твою маму, — оборвала его Рита, — я бы не хотела, чтобы мои дети рассказывали посторонним о моём характере.

— Давай. — Он покаянно опустил голову в знак смирения и, направившись к двери, хитро прищурился: — Ну, так я скажу Милке, что можно приехать?

— Только попробуй! — быстро ответила Рита, но Гриша благоразумно успел испариться.

Гришина девушка появилась в тот день, когда пёс Огурец рискнул самостоятельно выглянуть за ворота. Ступая боком, он преодолел пространство двора и осторожно просунул нос между досок штакетника. При этом он старался не выпускать хозяев из поля зрения, постоянно проверяя, не бросили ли его одного. За прошедшие дни бывший скелетик успел немного округлиться в боках, и его шкурка приобрела шелковистую мягкость здорового волоса.