Джо, повернувшись, увидал меня.
– Черт! Шкет явился! – прошипел он. И направился ко мне, как разъяренный кот. – Ты что? Давай-ка живо дуй отсюда!
Оба мы, разозлясь, готовы были лечь костьми, настаивая на своем. Я отскочил подальше и заявил:
– Нипочем не уйду!
– Уйдешь, я говорю!
– Уши ему надери, Джо, – посоветовал Сид. – Сосунков нам не хватало.
– Так ты уйдешь? – с угрозой спросил Джо.
– Не уйду.
– Ладно, парень, ла-а-адно!
Он кинулся, погнался за мной, награждая тумак за тумаком. Но я не убегал, кружил по берегу. В конце концов Джо меня отловил, опрокинул и, зажав мои руки своими коленями, начал крутить мне уши – его излюбленная пытка. Я, беспомощный, заревел, но и в слезах уйти домой не соглашался. Нет, я хотел остаться, удить рыбу вместе с ними. Внезапно остальные члены шайки смилостивились: сказали Джо, чтоб отпустил меня, а мне, если уж малец горит желанием, позволили не уходить. Так что я все-таки остался.
У ребят были крючки, лески, поплавки, немалый запас хлебного теста в тряпичном узелке; мы нарезали себе удилищ из прутьев ивы. Еще надо было постоянно поглядывать на стоявшую в двух сотнях ярдах от нас мельницу, поскольку старик Брувер запрещал тут рыбачить. Не то чтобы это ему мешало (пруд он использовал лишь для купания скота), просто он ненавидел мальчишек. Суровые к новичку члены шайки то и дело шикали на меня, требуя не маячить на свету, напоминая, что я сосунок и ничего не смыслю в рыбной ловле. Ворчали, что я своим шумом всю рыбу распугал, хотя вел я себя гораздо тише любого из них. В довершение всех упреков и нотаций меня отослали сидеть отдельно в стороне, у мелководья и почти без тени. Малышня вроде меня, говорили они, наверняка воду взбаламутит, рыбу от берега отгонит. Место, куда меня отправили, было совсем негодное, там рассчитывать на клев не приходилось. Я это знал; каким-то уж инстинктом знал, где есть рыба, где нет. Но наконец-то я рыбачил! Сидел на травянистой отмели, в руках удочка, вокруг жужжание мошкары и сильный, прямо-таки с ног сшибающий аромат дикой мяты; сидел, вперившись в алый поплавок на зеленой воде, и, хоть чумазое лицо в потеках слез, был счастлив как безумный.
Бог знает сколько мы так просидели. Тянулось утро, солнце поднималось выше и выше, ни у кого не клевало. Денек был жаркий, слишком солнечный для клева. Поплавки лежали неподвижно. Сквозь воду можно было смотреть как сквозь темно-зеленое стекло. На середине пруда виднелись рыбешки, всплывшие к самой поверхности воды погреться, иногда в траве подле берега скользил тритон, поднимался и замирал, опершись лапками на травину, высунув из воды лишь кончик носа. Но рыба не клевала. Взволнованные крики ребят каждый раз оказывались ложной тревогой. Время шло, стало совсем жарко, мухи и комары ели поедом, заросли мяты источали приторный запах леденцов мамаши Уилер. Мне делалось все голоднее, тем более что я не знал, долго ли до обеда. Однако я сидел тихо как мышь, не отрывая глаз от поплавка. Мне выдали комок хлебного теста, объяснив, как насаживать, но я подолгу не осмеливался сменить приманку, поскольку, стоило мне дернуть леску, все на меня накидывались за кошмарный шум, якобы распугавший рыбу окончательно.
Сидели мы уже, должно быть, часа два, когда вдруг мой поплавок дрогнул. Я понял – рыба. Рыба, которая, случайно проплывая, соблазнилась моей наживкой. Движение поплавка, когда клюет, нисколько не похоже на то, когда сам ненароком дернешь леску, – тут не ошибешься. Крючок мой резко потянуло в глубину, я уже не мог молчать и заорал:
– У меня клюнуло!
– Фигня! – отмахнулся Сид Лавгроу.
Но сомнений не оставалось: поплавок нырнул вниз, и я, видя под водой его тусклое красноватое пятно, почувствовал, как напряглось в руках удилище. Господи, что за чувство! Леску твою натягивает, напрягает, а на другом ее конце добыча! Ребята, увидав мой изогнувшийся прут, побросали удочки и понеслись ко мне. Я вытянул свой потрясающий трофей, и рыба – огромная, серебристая! – дугой пролетела по воздуху. И тут же хоровой вопль ужаса. Сорвавшись с крючка, рыба плюхнулась в торчащие из воды кустики дикой мяты. Там было, однако, так мелко, что ей не удалось перевернуться, и секунду она просто лежала плашмя. Джо, окатив нас брызгами, бросился в воду и схватил ее.
– Ессь! – прокричал он, швырнул рыбину на берег, и мы, став на колени, сгрудились вокруг неё. Как мы, злодеи, ликовали! Бедняга карась бился в агонии, и чешуя его сверкала всеми цветами радуги. Большой карась – не меньше семи дюймов, а весом в добрую четверть фунта. Как восхищенно мы орали, глядя на него! Но в следующий миг на нас упала чья-то тень. Мы подняли глаза – сам старик Брувер в своей шляпе трубой (тогда все носили такие: нечто среднее между цилиндром и котелком), в грубых кожаных гетрах, с толстой ореховой палкой в руке.
Мы сжались, как цыплята под тенью ястреба. Он переводил взгляд с одного на другого. Челюсти его, с беззубым стариковским ртом и выступом бритого подбородка, напоминали щипцы для орехов:
– Чем это вы здесь занимаетесь?
Занятие наше было вполне очевидно. Мы молчали.
– Я покажу вам – удить на моем пруду! – взревел старик и кинулся на нас, размахивая палкой.
«Черная рука», дрогнув, обратилась в бегство. И все удочки, и мой трофей были брошены. Брувер за нами гнался до середины луга. На стариковских негнущихся ногах быстро бежать он не мог, но успел все же хорошенько наподдать, пока мы не умчались от него. Остановившись среди поля, старик орал нам вслед, что всех знает по именам и сообщит родителям. Поскольку улепетывал я в хвосте шайки, то большинство ударов досталось мне. Когда мы переводили дух уже по ту сторону живой изгороди, на голенях моих обнаружилось немало гнусных багровых полос.
Остаток дня я провел с шайкой. Разбойники еще не решили, принять ли меня постоянным членом, но временно я был допущен. Юнцу посыльному, под каким-то предлогом улизнувшему с завода, пришлось вернуться к службе. Остальные отправились бесконечно ходить-бродить, как это обычно бывает у мальчишек, убежавших из дома на целый день, к тому же – без разрешения. Мой первый настоящий мальчишеский поход весьма отличался от детских прогулок с Кейти Симонс. Пообедали мы на краю города, в сухой канаве, заросшей диким фенхелем и полной ржавых жестянок. Со мной поделились порцией взятых с собой завтраков, а Сид Лавгроу дал кому-то пенни – сбегать купить на всех бутылку «Великана». Было ужасно жарко, стоял сильный пряный запах фенхеля, сладостный лимонадный газ наградил нас отрыжкой. Потом мы побрели белесой пыльной дорогой в Верхний Бинфилд. Тогда, по-моему, я первый раз туда попал, впервые увидал буковый лес с его ковром опавших листьев, с этими гладкими стволами, которые так высоко уходят в небо, что птицы на верхушках видятся россыпью темных точек. В те дни, если хотелось, ты по лесу мог шататься где угодно. Фазанов вокруг заколоченной «Усадьбы» больше никто не охранял, самое страшное – встретится возчик с телегой бревен. Нашелся спиленный ствол, древесные кольца торца были похожи на мишень, в которую мы начали пулять камнями. Некоторые из рогаток стреляли в птиц, причем Сид Лавгроу поклялся, что сшиб зяблика, только тот застрял в ветках наверху, а Джо сказал, что Сид врет, и они заспорили, почти что подрались. Потом мы спустились на дно известняковой ложбины, устланной ворохами сухих листьев, и орали, чтобы послушать эхо. Кто-то выкрикнул непристойность, после чего пошли в ход все известные шайке похабные слова, и надо мной глумились, так как в моем словаре их набралось лишь три. Сид Лавгроу нам объявил, что знает, как родятся дети, – так же как кролики, только ребенок вылезает из женского пупка. Гарри Барнс принялся карябать на буковом стволе некое словечко, но после первых двух букв занятие резьбой ему наскучило. Потом направились к усадебной сторожке. Ходил слух, что где-то на территории «Усадьбы» есть пруд с невероятно крупной рыбой, но никто не отважился проникнуть за ограду, потому что обитавший в сторожке «смотритель», старый Ходжес, был крут с мальчишками. Ходжес копался в своем огороде у сторожки. Мы покричали ему разных дерзостей из-за забора, пока сердитый старик нас не отогнал, а затем вновь пошли к уолтонской дороге, чтобы дразнить проезжающих возчиков из- за живой изгороди, куда кнутом с телеги не достать. Близ уолтонской дороги был старый карьер, превращенный потом в свалку, густо заросшую кустами ежевики. Присыпанные землей с проросшими сорняками, там громоздились горы мятых жестяных канистр, дырявых кастрюль, погнутых велосипедных рам, битых бутылок. И мы час рылись в этой куче, изгваздавшись от головы до пят, добывая ржавые столбики оград, поскольку Гарри Барнс поклялся, что кузнец дает шесть пенсов за сто фунтов старого железа. Потом Джо отыскал в ежевичных кустах брошенное гнездо дрозда с едва оперившимися птенцами. После долгого спора, на что их употребить, мы стали целиться в них камнями и, наконец, пришибли. Птенцов было четыре, так что каждый припечатал своего. Тем временем близилось время ужина. Понятно было, что старый Брувер угрозу выполнит и впереди ждет порка, но голод уже слишком донимал. В общем, поплелись мы домой, сотворив по пути еще одно бесчинство: заметив крысу, схватили палки и бросились за ней, а за нами погнался старый Беннет (начальник железнодорожной станции, который даже по ночам холил свой огород и страшно им гордился), в бешеной ярости от того, что мы грядку с луком ему растоптали.
