И я, смотря на деву молодую,

Прекрасную, как мраморный антик,

Твержу — ах, если б жизни луч проник

И осветил чудесную статую!

4 Действительность, где страждет нищета,

Где сдавлен ум ярмом порабощенья,

Где ищет дух отрады в усыпленьи,

Где чувство сдавлено, где жизнь пуста,

Вся в кукольной комедии приличий;

Где человек — манкен, где бог — обычай, —

Была для Маши пламенной чужда

И называлась прозою презренной.

В ней разум спал; зато ее мечта

Работала, как зодчий вдохновенный:

Фантазия без образов, без лиц,

Как дивное предчувствие чего-то,

Творила мир без цели, без границ,

Блестевший яркой, ложной позолотой.

То гением хотелось ей парить

И человечеству благотворить:

Одним движеньем палочки волшебной

Пролить покой и силою целебной

Больные раны излечать; то в глушь

Уйти, меж гор и бездн; жить в гроте диком

С одним созданьем избранным, великим

И утопать в гармонии двух душ...

5 Для старика не много измененья

В житье-бытье произошло тогда,

Как появилась Маша: иногда

Был на гулянье с дочкой в воскресенье;

Ложился позже, позже стал вставать;

На цыпочках ходил, когда читать

Изволит Маша... Лилии, тюльпаны

В саду явились; в зале фортепьяны

(Хоть музыкантшей Маша не была)

Да пяльцы у рабочего стола.

На столике валялось разных книжек

Десяток — вот и всё... Ах, нет, забыл,

Из Шурочки вертлявый желтый чижик

Повышен: Ламартином назван был,

Хоть старику темна была причина —

«Да чем же хуже Шурочка Мартына?» —

Почти не изменилось ничего;

Предметы те же, но с иной душою,

С иною жизнью. Свойство таково

У женщины: наполнить всё собою!

Вокруг нее как будто разлита

Нам чуждая, другая атмосфера,

Какой-то свет, и мир, и теплота,

Любовь и смех, спокойствие и вера.

6 Прошла неделя — Маша весела,

Глубокий мир ее уединенья

Воспламенял ее воображенье...

Сердилась лишь, скучна она была,

Когда старик опаздывал обедать,

Да на подруг роптала — не могла

Никак понять: как можно не проведать?

Не раз она в Морскую в бельэтаж

Послания по почте отправляла;

Решилась объясниться и писала...

Как вдруг гремит знакомый экипаж,

И с дочерью подъехала старушка.

7 — Zizine!

— Marie! Вот, видишь ли, Marie,

Как слово я держу.

— Zizine! Ax, душка!

О, мы друзья, и вечно? Говори!

— О, вечно!..

— У меня так было много

Тебе сказать...

— И мне!

— О, ради бога,

Скорей!

— Постой. Как мило у тебя —

Цветы...

— Цветы? Всё накупил папаша.

Ты не поверишь, душка, как меня

Он любит.

— Твой papa?.. Ах, Маша,

Мне кажется, я полюблю его

За то, что он тебя так любит... Право...

Хоть он такой...

— Zizine!

— Ах, ничего,

Ну, не сердись. Что это за кудрявый

Цветок?

— Простой.

— А этот вон, большой,

Высокий, желтый? Верно, дорогой!

— Подсолнечник.

— Милашка! Ах, конечно,

Я для себя велю купить... Marie,

Завидовать тебе я буду вечно!

Как хорошо тебе здесь, посмотри,

Счастливица! Аллея! Сколько тени!

Какой чудесный запах от сирени...

Как весело здесь целый день гулять,

Мечтать и думать, думать и мечтать.

— Конечно... Но одной, без друга, скучно!

— А я-то что ж? Ты только напиши,

Верь, я явлюсь. Мы были неразлучны

И в классах. Ты — ты часть моей души.

— Ах, добрая Zizine!

Смеясь сквозь слезы,

Подруги обнялись. Как вешни розы,

Пылали щеки их; рука с рукой;

Головка Маши смуглой и живой

Лежала на груди блондинки Зины.