Всех! Даже молодежь ты так переродил,

Что исчезает в ней уж в школе пыл и ярость,

И прыгает она из детства прямо в старость...

Мне даже кажется, что стали наезжать

Уж немцы к нам твое созданье изучать,

Дивясь, какой судьбой на «свинской» почве русской

Вдруг стало пахнуть всё идиллией французской!

Конечно, иногда меня смущает тут

Одно сомнение: народец русский — плут!

Не спорит никогда, но всюду — как по стачке,

Как в яму спустит вдруг, глядишь, поодиначке,

Созданья лучшие ученейших голов.

И как ты ни пиши, что с ним ни трать ты слов, —

Он от тебя бежит под сень родного мрака,

Как от немецкого намордника собака!

Но ты — ты сладишь с ним... вот только б проложить

Тебе тропинку-то!.. Вот только б обратить

Вниманье... знаешь... там!.. Лишь там бы захотели

Понять твои мечты, способности и цели!

Тогда б ты сладил, да! Ведь ты не то, что был,

Ну, хоть твой папенька!.. Ах, вижу, рассмешил

Тебя сравненьем я! Хохочешь?.. Слава богу!

Мне лестно! очень! да!.. Вспадет же на язык!

Вот в самом деле был забавный-то старик!

Полжизни на плацу вытягивал он ногу,

Был губернатором, здесь чем-то управлял...

Застегнут, вытянут, каким-то дикобразом

Старался выступать, — казалось, съест вот разом!

Пугать всегда хотел — и вовсе не пугал!

В нем, знаешь, не было — руководящей нити...

А ты — учтив всегда, без этой лишней прыти,

И, не поморщив бровь, сгоняешь со двора

Без объяснения, лишь почерком пера,

Всех этих практиков и самоук несчастных,

С великой мыслию твоею несогласных!

Не слушаешь мольбы ни жен их, ни детей...

А папенька? Смешно и вспомнить-то, ей-ей!

Воришку мелкого, на сотенном окладе,

Бывало, призовет, кричит, сам весь в надсаде,

Раздавит, кажется... Ан смотришь, покричит —

И сам расплачется, да тут же и простит!

Закона — не любил! Его боялся даже,

Всегда в нем видел то, против чего на страже

Быть должно всякому, и, встретясь с ним в пути,

С ним только вежливость старался соблюсти...

Вот в чем всё горе-то! В мундир весь век рядился,

Но сквозь мундир его халат всегда сквозился!

Вот ты, — так и в пальто, без звезд и без крестов.

А точно, кажется (я, впрочем, это слышал

От маменьки твоей), на свет в мундире вышел!

Конечно, память твой папа у стариков

Оставил добрую, — и ставят пред иконы

И нынче за него свечу; но, милый мой,

Тебя благословят — не тот и не другой,

Не Прохор, не Кузьма, не Сидор — а мильоны!

И пусть кричат слепцы: ты деспот! ты тиран!

Не слушай! Это толк распущенных славян,

Привыкших к милостям и грозам деспотизма!

Тиран ты — но какой? Тиран либерализма!

А с этим можешь ты — не только всё ломать,

Не только что в лицо истории плевать,

Но, тиская под пресс свободы, — половину

Всего живущего послать на гильотину!

   1861, <1863>

<ИЗ ЦИКЛА «ДОЧЕРИ»>

1

Пред материнской этой скорбью

Немеет дух...

Как будто шел в горах беспечный

И — бездна вдруг...

И — слово, кажется, промолвишь —

Раздастся крик

И всё кругом, и льды, и горы —

Всё рухнет в миг!

   1866

2

Туманом окутано темное море...

Туман этот с солнцем на небо взовьется,

И в ливнях и в росах на землю прольется,

Откроет путь свету... А ты, мое горе?..

   1866

НЕДАВНЯЯ СТАРИНА

1

ПРЕЛЮДИЯ

Люблю в его осеннем увяданье

Родной лесистый этот уголок...

Идешь — чуть слышно ветерка дыханье,

И в воздухе здоровый холодок;

Верхи дерев уж в розовом сиянье,

А по траве и в колеях дорог,

Усыпанных листвою пожелтелой,

Еще сребрится заморозок белый...

Ах! юность в жизни видит пред собой

Лишь то, что как посев весенний всходит...

Старик следит с участьем и тоской

За тем, что отцвело и вдаль уходит...

Увядший лист, поверженный грозой

Могучий дуб на сердце грусть наводит:

Пройдем и мы, падет и самый храм,

Что созданным навек казался нам...

Уж он что день — то никнет и ветшает,