Испужалася родна матушка,

Почала корить, горьки слезы лить.

Сердце рвалося, да не сдалося!

Что надумалось во сыром бору,

Что под благовест намолилося

(Сам дивлюсь теперь, отколь речь взялась),

Пошел сказывать, перепархивать

Сперва птенчиком низко по земи,

А потом пошел что орел гулять,

Что в своей воде рыба вольная.

Всё ей выложил: рассуди сама,

Коль губить — губи! В пастухах держи —

Лыко драть, лапти плесть — да коров гонять!

Молча слушал отец, на печи лежал;

А и вижу, с печи опускается,

Сед как лунь, старик, прямо к образу,

На колени пал; замолчала мать.

Был грозён-умён родной батюшка.

«Не кори, — сказал, — не вопи, жена.

Не по глупости говорит дитя,

Он добро сказал, и добру быть так!

Ты зажги свечу перед образом,

Осени дитя, как быть следует,

Нерушимым ввек крестным знаменьем:

Сам свезу чем свет и сдам в рекруты».

Просбирала мать во всю ночь меня,

Просидел отец до зари со мной.

С солнцем впряг коней, словно к празднику,

С расписной дугой, сбруя с бляхами.

Девки, молодцы все сбежалися,

Как с родным, со мной попрощалися.

Гордой поступью вышел батюшка:

Шапки снял народ, расступилися.

Помолясь еще, тронул вожжи он —

Кони взвилися, люди ахнули,

Завопила мать, наземь грянулась,

Подхватили ее люди добрые.

Понеслись мимо нас избы с клетями,

Зелены луга, ходуны-мосты,

С громом въехали мы в губернию.

Тут и жизнь моя пошла сызнова.

Ох, дорога ль моя, ты дороженька!

Не видал я, где ты начинаешься,

А уж знаю теперь, где кончаешься.

Привела меня ты, дороженька,

К славну городу к Севастополю —

Отстоять его, коли бог судил,

Или лечь костьми во честном бою.

   1854

АРЛЕКИН

Меня всю ночь промучил сплин...

Передо мной, к стене прибитый

И, видно, няней позабытый,

Висел бумажный арлекин.

Едва хочу я позабыться —

Вдруг арлекин зашевелится,

Начнет приплясывать, моргать

И точно хочет что сказать.

Я ободрил его. Он начал:

«У вас мне просто нет житья.

Здесь для детей забава я,

А то ли я в Европе значил?

Там все уж знают и твердят,

Что нынче век арлекинад.

Мы маскируемся, хлопочем,

Кутим, жуируем, морочим

И, свет волнуя и губя,

Тишком смеемся про себя.

Но ты меня не понимаешь...

Не мудрено! Ты знаешь свет

Из книг французских да газет;

И, верно, всё воображаешь,

Что арлекин — остряк и шут,

Философ жизни, умный плут,

Друг Бахуса и всякой снеди —

Есть вымысл площадных комедий.

Так было прежде, в старину.

Тогда нас в строгости держали,

Тогда мы роль свою играли

Исправно... Даже не одну

Услугу людям оказали...

Скажу не обинуясь: мир

Вперед мы двигали чудесно,

Когда какой-нибудь безвестный

Нам роли сочинял Шекспир.

Таких Шекспиров было много

Во всех родах. Их здравый ум

Всем и всему судья был строгой.

Их смех был плод глубоких дум...

На площади за ширмой пестрой

Мы зло язвили шуткой острой,

И к нам езжала даже знать,

Чтоб каламбур у нас занять, —

Инкогнито!.. Мы беспристрастно

Тартюфов ставили на смех;

Критиковали даже тех,

Кого критиковать опасно:

Известный взяточник и вор

Боялся нас как привиденья;

В делах правленья самый двор

Нас принимал в соображенье.

А шарлатанов-докторов,

Сластолюбивых старичков

И легких модников аббатов,

Скупцов и плутов-адвокатов,

Старух — охотниц до интриг —

Держал в острастке наш язык.

Так в нашем смехе и злословье

Нашли орудье короли,

Чтоб сор мести с лица земли;

И нас любили все сословья:

В них силы наша болтовня