<1841>

ДВА ГРОБА

Богат наш край дарами горных недр,

Закамским серебром и золотом Алтая:

Вдоль ребр его порос сибирский темный кедр,

И брызжет влага голубая;

Покинув страны тундр, родные озера,

Гранит Финляндии блестит, во град сложенный,

И, творческим резцом преображенный,

Стал грозным сторожем под образом Петра.

Леса, пробуждены державною секирой,

В пловучих городах летают по морям;

Внимают воды рек ликующим пловцам;

Оделись пажити цветущею порфирой;

Вкруг скал таврических богатый виноград

Блистает в гроздиях златопрозрачным соком;

Долины Грузии цветут под топот стад;

В даль синюю морей глядят строптивым оком

Средь флагов пристани и ждут к себе судов;

Есть много ратников и огнеметной меди...

Но слава нам дана не блеском городов,

Не громкой пышностью прадедовских наследий,

А славой двух прославленных гробов.

Один среди степей. Вкруг вихри завывают;

Волнуяся, ковыль выводит песнь над ним,

И грозные орлы, шумя, над ним витают

И кости стерегут под небом степовым.

Померкла там звезда младого Скандинава,

И пепл ее сокрыт под грудою костей.

Тот гроб — нагая степь; в гробу почила слава;

Носилки бранные — надгробный мавзолей.

Другой... над ним трофей воздвигся знаменитый:

Под сенью дряхлых стен московского Кремля

Другая слава спит, другое солнце скрыто...

Гиганта погребла московская земля!

Взманив к себе на грудь увенчанного змия,

В объятиях его замучила Россия,

И гробом стала. Там, над гробом сим святым,

Не волны ковыля, не клики вольной птицы, —

Твердыни и сады ликующей столицы

И пение молитв, кадила сладкий дым.

Вот два сокровища народной Немезиды,

Трофеи славные мужающей земли!

Познавши крепость мышц и доблести свои

И кровью искупив границ своих обиды,

На памятники те мы твердо оперлись;

В обломках сих гробов мы славой упились;

Сорвав с двух падших звезд лучи их золотые,

Их свили над главой блистательным венцом

И гордо высились... Почти ж гроба святые,

Не оскорби ни речью, ни стихом

Залогов гордости полунощного трона —

Носилки Карловы, венец Наполеона!

   Март 1841

НА СМЕРТЬ ЛЕРМОНТОВА

И он угас! и он в земле сырой!

Давно ль его приветствовали плески?

Давно ль в его заре, в ее восходном блеске

Провидели мы полдень золотой?

Ему внимали мы в тиши, благоговея,

Благословение в нем свыше разумея, —

И он угас, и он утих,

Как недосказанный великий, дивный стих!

И нет его!.. Но если умирать

Так рано, на заре, помазаннику бога, —

Так там, у горнего порога,

В соседстве звезд, где дух, забывши прах,

Свободно реет ввысь, и цепенеют взоры

На этих девственных снегах,

На этих облаках, обнявших сини горы,

Где волен близ небес, над бездною зыбей,

Лишь царственный орел да вихорь беспокойный, —

Для жертвы избранной там жертвенник достойный,

Для гения — достойный мавзолей!

   Сентябрь 1841

SCHOLIA^[93]

Не мирты с лаврами, а грустный кипарис

Срываем на пути сей жизни скоротечной;

Любимых сверстников не портики беспечны,

А гробы их вкруг нас печально вознеслись...

Что ж, други, унывать! И наши дни не вечны!

Возьми Горация, у древних научись

Идти — не замечать потери бесконечной.

Под сводом древних лип, где дружно соплелись

Темно-зеленый плющ и тополь бледнолистый,

Где катится, журча, источник серебристый,

Вели связать венков, принесть столетних вин,

И пей классически, на зло судьбам упрямым

И Вакха чествуя: ему там будет храмом

Навес дерев, а гимн — отзвучие долин!

   1841, Санкт-Петербург

«СВЕРШАЙ СЛУЖЕНЬЕ МУЗ В СВЯЩЕННОЙ ТИШИНЕ...»

Свершай служенье муз в священной тишине.

Пускай рождения гармонии высокой,

Рождения стиха не узрит смертных око.

Ты сам, творец, прими дитя свое, свой стих;

Ты воспитай его, и, в латах золотых,

Уж мужем, не дитей, введи в арену мира.

Так зреет молния на пажитях эфира,

Во чреве грозных туч: их огнь мутит и мчит,