Пратап Сингх научил Суман, как исполнять «Прогулку по небу», после того, как увидел этот номер по телевидению; Фаррух полагал, что этот номер был создан в одном из европейских цирков. (Инспектор манежа не мог противиться своему желанию заниматься не только львами.) Пратап установил под крышей семейной палатки нечто вроде лестницы; перекладинами лестницы служили веревочные петли, а сама лестница крепилась горизонтально во всю ширину палатки. Суман вставляла ноги в петли и повисала вниз головой. Она начинала раскачиваться вперед-назад, и веревочные петли впивались в подъемы ног, для чего она должна была жестко держать стопы под прямым углом к голеням. По мере раскачивания она в нужные моменты вынимала и вставляла стопы, «шагая» таким образом по петлям от одного конца лестницы до другого. Когда она репетировала этот номер в семейной палатке труппы, ее голова была всего в нескольких дюймах над земляным полом. Пратап Сингх стоял рядом, чтобы поймать Суман в случае падения.

Но когда Суман выполняла «Прогулку по небу» под куполом главного шатра, она была в восьмидесяти футах^[49] от земляного пола и выступала без страховочной сетки. Если бы Суман сорвалась, а Пратап Сингх попытался бы поймать ее, они оба разбились бы. Если бы инспектор манежа бросился к тому месту, куда она падает, пытаясь своим телом смягчить удар, то смертельные травмы получил бы он один.

У лестницы было восемнадцать петель. Публика молча подсчитывала шаги Суман. А сама Суман никогда не считала своих шагов; она говорила, что лучше «просто шагать». Пратап сказал ей, что смотреть вниз совсем не обязательно. Между куполом шатра и далекой ареной были только запрокинутые вверх качающиеся лица зрителей, которые смотрели на нее в ожидании, когда она упадет.

Точно так же выглядело и прошлое, подумал доктор Дарувалла, – все те же качающиеся, запрокинутые лица. Он знал, что смотреть на них было совсем не обязательно.

9

Второй медовый месяц

Перед своим обращением в христианство Фаррух насмехается над верующими

Двадцать лет назад, когда его влекла в Гоа эпикурейская ностальгия по свинине – из всей Индии она была главным продуктом разве что на Гоа, – доктор Дарувалла был обращен в христианство с помощью большого пальца правой ноги. О своем обращении он говорил застенчиво и с максимальной искренностью. Незадолго до этого доктор повидал чудом сохранившуюся мумию святого Франциска Ксаверия, но отнюдь не это стало причиной его обращения; до того как на себе испытать Божественное вмешательство, он даже подшучивал над останками святого миссионера, которые хранились под стеклом в базилике Милосердного Иисуса^[50] в Старом Гоа.

Фаррух полагал, что позволяет себе такие шуточки, поскольку не прочь подразнить жену на предмет ее религиозности, хотя Джулия была отнюдь не столь ревностной католичкой и часто говорила, как она довольна, что все эти римско-католические путы остались в ее венском детстве. Тем не менее накануне их свадьбы Фаррух покорно выслушал утомительные религиозные наставления от венского пастора. Доктор сознательно не стал лезть на рожон в вопросах богословия, лишь бы угодить матери Джулии; но опять же чтобы подразнить Джулию, Фаррух называл церемонию освящения колец «ритуалом по омовению колец» и выражал притворное недовольство этим католическим фарсом. На самом деле он с удовольствием говорил священнику, что хотя и не крещен и никогда не был ярым приверженцем зороастризма, тем не менее всегда верил во «что-то»; однако в то время он не верил ни во что. И он спокойно лгал и священнику, и матери Джулии, что не имеет никаких возражений против того, чтобы его дети были крещены и воспитаны по канонам Римско-католической церкви. Он и Джулия пошли на этот вынужденный, пусть и не совсем невинный обман опять же ради ее матери.

Крещение дочерям не повредит, полагал Фаррух. Когда мать Джулии была еще жива и приезжала в Торонто навестить чету Дарувалла с их детьми или когда они навещали ее в Вене, то совершенно безболезненно ходили на мессу. Фаррух и Джулия говорили маленьким дочерям, что это делает их бабушку счастливой. В истории христианства это было приятной, даже почетной традицией – пройти через все обряды богослужения из уважения к члену семьи, который был непоправимо, то есть неколебимо верующим. Никто не возражал против такой – от случая к случаю – демонстрации веры, которая, честно говоря, была чуждой не только им, но и, возможно, матери Джулии. Иногда Фаррух задавался вопросом, а не исполняла ли мать Джулии все обряды богослужения лишь для того, чтобы угодить им.

Случилось именно то, что и предполагали супруги Дарувалла: после смерти матери Джулии их временами пробуждавшийся католицизм заглох, а посещения церкви фактически прекратились. Оглядываясь назад, доктор Дарувалла сделал вывод, что и дочери его были настроены относиться ко всей этой религии лишь как к обрядам богослужения ради того, чтобы доставлять кому-то удовольствие. Когда доктор принял христианство, ему было приятно, что они венчались, а также следовали прочим ритуалам и обрядам, предусмотренным Англиканской церковью Канады. Возможно, поэтому отец Джулиан столь пренебрежительно отозвался о чуде, которое приобщило Фарруха к христианству. По мнению отца настоятеля, случившееся с доктором Даруваллой могло быть лишь небольшим чудом, если в результате он стал только англиканцем. Другими словами, чтобы доктор стал прихожанином Римско-католической церкви, его чуда было явно недостаточно.

Самое время отправиться в Гоа, подумал Фаррух.

– Это будет чем-то вроде второго медового месяца для Джулии, – сказал он своему отцу.

– Какой же это медовый месяц, если вы берете с собой детей? – спросил Лоуджи; он и Мехер хотели, чтобы внучки остались дома.

Фаррух знал, что его дочки, которым было одиннадцать, тринадцать и пятнадцать лет, ни за что не согласились бы остаться; слава пляжей Гоа манила их гораздо больше, чем перспектива побыть со своими бабушкой и дедушкой. И девочки решительно настроились на этот отдых, потому что там собирался быть Джон Д. Никакая сиделка не обладала такой властью над ними; они были явно влюблены в своего «приемного» старшего брата.

В июне 1969 года Джону Д. было девятнадцать лет, и – особенно в глазах дочерей доктора Даруваллы – он был исключительно симпатичным европейцем. Джулия и Фаррух, конечно, восхищались красивым юношей, но не столько его привлекательной внешностью, сколько его выдержкой в обращении с девочками; не каждый девятнадцатилетний юноша может переварить столь легкомысленную приязнь со стороны трех несовершеннолетних существ, однако Джон Д. был с ними терпелив, даже обаятелен. Джона Д., получившего образование в Швейцарии, вероятно, не смутят неформалы-фрики, наводнившие Гоа, – по крайней мере, так думал Фаррух. В 1969 году европейских и американских хиппи называли фриками – особенно в Индии.

– Это какой-то второй медовый месяц, моя дорогая, – сказал Джулии старый Лоуджи. – Он тащит тебя с детьми на грязные пляжи, где дебоширят фрики, и это все из-за своей страсти к свинине!

С таким благословением младшее поколение семьи Дарувалла и отправилось в бывший португальский анклав. Фаррух рассказал Джулии и Джону Д., а также дочерям, оставшимся равнодушными к его словам, что церкви и монастыри Гоа являются самыми безвкусными достопримечательностями индийского христианского мира. Доктор Дарувалла был знатоком гоанской архитектуры: ему нравились монументальность и массивность, однако излишества, которые также обнаруживались и в диете доктора, он находил ужасными.

Собор Святой Екатерины и фасад Францисканской церкви он ставил выше маловыразительной церкви Чудотворного Креста, но предпочтение, которое он отдавал базилике Милосердного Иисуса, объяснялось отнюдь не архитектурным снобизмом; скорее, его дико забавляла глупость паломников – даже индуистов! – которые стекались в базилику, дабы поглазеть на мумифицированные останки святого Франциска.