Это было странное обвинение, поскольку долгая, при скромном достатке, карьера Гордона Хэтэвея прошла в тесном контакте с этими «костюмами». По правде говоря, продюсеры любили его, в чем нет ничего ни оригинального, ни даже памятного.

Однако первая по-настоящему отличительная черта личности Гордона Хэтэвея проявилась в Бомбее, а именно: он так боялся индийской пищи и так панически воображал те болезни, которые, он был уверен, уничтожат его кишечный тракт, что не ел ничего, кроме той пищи, что подавали в номер, – ее он лично промывал в своей ванне. Отель «Тадж-Махал» был знаком с подобными привычками среди иностранцев, но при такой чрезвычайно селективной диете Хэтэвей страдал от жестоких запоров и геморроя.

Вдобавок жаркий и влажный климат Бомбея провоцировал его хроническую предрасположенность к грибковым инфекциям. Хэтэвей втыкал ватные шарики между пальцами ног. У него был самый стойкий случай микоза, который когда-либо видел доктор Дарувалла: грибок, который невозможно остановить, как хлебную плесень, поразил его уши. Старый Лоуджи полагал, что режиссер мог бы выращивать свои собственные грибы. Уши Гордона Хэтэвея чесались до безумия, и режиссер был настолько глух из-за грибка и фунгицидных ушных капель, не говоря уже о ватных тампонах, которые он вставлял в уши, что его общение на съемочной площадке представляло собой комедию ошибок.

Что касается ушных капель, это был раствор генцианвиолета, несмываемого фиолетового красителя. Поэтому воротники и плечи рубашек Хэтэвея были усеяны фиолетовыми пятнами, ибо ватные шарики часто выпадали из его ушей – или же Хэтэвей, досадуя, что так ничего не слышно, сам вынимал эти комочки. Режиссер был прирожденным пачкуном; куда бы он ни шел, мир покрывался яркими метками ватных фиолетовых комочков для ушей. Порой фиолетовый раствор попадал Хэтэвею на лицо, как сознательно нанесенный символ; тогда режиссер выглядел как член какой-нибудь религиозной секты или неизвестного племени. Кончики пальцев Гордона Хэтэвея были точно так же окрашены генцианвиолетом; он постоянно тыкал пальцами в уши.

Но тем не менее Лоуджи был под впечатлением от сказочного артистического темперамента первого (и единственного) в его жизни голливудского режиссера. Старший Дарувалла сказал Мехер (а она сказала Фарруху), что это было «прелестно», как Хэтэвей сваливал свой геморрой и грибок отнюдь не на промытые в ванне продукты и не на бомбейский климат. Вместо этого режиссер во всем обвинял «гребаный стресс» из-за того соглашательства, на которое он был вынужден идти с продюсером фильма, типичным быдлом, тем самым позорным «костюмом», который (по совпадению) был женат на амбициозной сестре Гордона.

– Эта жалкая манда! – часто восклицал Гордон.

Не добившись оригинальности во всех своих кинематографических происках, Гордон Хэтэвей тем не менее, по слухам, первым придумал вульгарное выражение «гребарь своего времени». Так он часто говорил о себе, в чем, несмотря на грубость самого выражения, возможно, был прав.

Для Мехер и Фарруха было большим разочарованием слышать, как Лоуджи оправдывает скабрезности Гордона Хэтэвея его «артистическим темпераментом». Так и осталось неясным, объяснялся ли успех быдловатого продюсера в оказании давления на Гордона тем, что тот сам хотел угодить «костюму» – или же истинный силовой посыл исходил от самой так называемой С. М. – продюсерской жены и по совместительству сестры Гордона. Так и осталось неясным, кто кого, по выражению Гордона, «держал за яйца» или, как он еще говорил, «кто кого дрочил».

Как профана-новичка в этом творческом процессе, Лоуджи не смущали такие словечки; он стремился извлечь из Гордона Хэтэвея предполагаемые эстетические принципы, которыми руководствовался режиссер в безумной горячке создания именно этого фильма. Даже новичок мог ощутить лихорадочный темп, с которым снимался фильм; даже неопробованные художественные чувства Лоуджи осязали ауру напряженности, с которой каждый вечер в обеденном зале клуба «Дакворт» подвергался ревизии сценарий.

– Я доверяю своему гребаному инстинкту рассказчика, приятель, – делился Гордон Хэтэвей со старшим Даруваллой, который всерьез прикидывал свою пенсионную карьеру. – Вот в чем гребаный ключ.

Какой же стыд испытывали Фаррух и его бедная мать, наблюдая, как во время обеда Лоуджи записывает каждое слово режиссера!

Что касается сценариста, чья общая с режиссером мечта о «качественной» ленте каждый вечер на его глазах катастрофически меняла очертания, то он был алкоголиком, чей долг в баре клуба «Дакворт» угрожал превысить ресурсы семьи Дарувалла; этот счет был чувствительным даже для, казалось бы, бездонного кошелька хорошо обеспеченной Промилы Рай. Сценариста звали Дэнни Миллс, и все начиналось с рассказа о супружеской паре, которая приезжает в Индию, потому что жена смертельно больна: у нее рак; они мечтали когда-нибудь побывать в Индии. Первоначально сценарий назывался предельно ясно: «Однажды мы поедем в Индию»; затем Гордон Хэтэвей изменил название на «Однажды мы поедем в Индию, дорогая». Это небольшое изменение привело к серьезному пересмотру всей истории, что погрузило Дэнни Миллса еще глубже в его алкогольный мрак.

На самом деле для Дэнни Миллса это был шаг вперед – начать с нуля. Это была, по крайней мере поначалу, его оригинальная история. А когда-то он был самым низкооплачиваемым литератором, работающим по контракту с киностудией; его первая работа, на студии «Юниверсал», оплачивалась по сто долларов в неделю, и все, что он делал, – это возился с уже написанными сценариями. Дэнни Миллсу доверяли больше как автору «дополнительных диалогов», чем как «соавтору сценария», а фильмы, снятые по его собственным сценариям (их было только два), не оправдали надежд – то есть с треском провалились. На данный момент он гордился своей «независимостью», означавшей, что у него нет ни одного контракта со студиями; однако это объяснялось тем, что студии считали его ненадежным, и не только из-за того, что он пил, но и из-за его репутации одиночки. Дэнни не нравилось быть игроком команды, и он становился особенно сварлив в случаях, когда до него над сценарием уже попыхтело с полдюжины творческих гениев. Хотя Дэнни угнетало то, что в результате вечерних капризов Гордона Хэтэвея он вынужден все переделывать, на самом деле очень редко когда ему приходилось возиться со сценарием, который, по крайней мере вначале, был его оригинальной работой. Вот почему Гордон Хэтэвэй считал, что Дэнни не на что жаловаться.

Нельзя сказать, что Дэнни внес хотя бы слово в «Большой сон» или в «Женщину-кобру», у него не было ничего общего ни с «Женщиной года», ни даже с «Опасным грузом»; он не написал ни «Изнасилование», ни «Газовый свет»; он не добавил и запятой «Сыну Дракулы» и не убрал ни запятой из «Фриско Сал»^[32] – и хотя какое-то время он считался, по некоторым данным, сценаристом фильма «Когда незнакомцы женятся», это оказалось неправдой. В Голливуде он просто не играл в высшей лиге; по общему ощущению, «дополнительный диалог» – это максимум, на что он был способен, и поэтому он и приехал в Бомбей с бо́льшим опытом доводить до ума чужую бредятину, чем создавать что-то свое. Разумеется, Дэнни ранило, что Гордон Хэтэвей вовсе не относился к нему как к писателю. Гордон называл Дэнни Миллса «ремонтником», но, если честно, после того, как Хэтэвей начал менять сценарий фильма «Однажды мы поедем в Индию, дорогая», одним ремонтом там было не обойтись.

Дэнни представлял себе этот фильм как историю любви с неожиданным поворотом; «поворот» – это смерть жены. По версии оригинала, пара в последние дни перед смертью жены становится жертвой обмана со стороны заклинателя змей, лжегуру; от этого шарлатана и его дьявольской банды поклонников змей их спасает настоящий гуру. Вместо того чтобы делать вид, что лечит жену, истинный гуру учит ее, как с достоинством умереть. По мнению обывателя-продюсера или же его жены С. М. – во все сующей свой нос сестры Гордона, – в этой последней части не было ни действия, ни интриги.