В состоянии такого духовного смятения Мартин Миллс и вышел прогуляться по Мазагаону; он был не так уж далеко от миссии, когда наткнулся на первые трущобы, которые доктор Дарувалла уже показывал ему, – бывшие кинодекорации, где его грешная мать упала в обморок, когда на ее ногу наступила корова и стала ее лизать. Мартин вспомнил, что его вырвало прямо на дорогу, когда они ехали в машине.

В эти утренние часы, в этот полный забот понедельник трущобы кишели людьми, но миссионер обнаружил, что лучше сосредоточиться на микрокосме малого, то есть, вместо того чтобы, насколько хватает глаз, увидеть улицу София-Зубер-роуд во всю ее длину, Мартин стал смотреть вниз – на свои медленно шагающие ноги. Он не позволял своему взгляду оторваться от земли. Таким образом, большинство обитателей трущоб были представлены для него не выше голеней; он видел только лица детей, – естественно, дети просили милостыню. Он видел лапы и пытливые носы роющихся в отбросах собак. Он увидел мопед в канаве, то ли разбитый, то ли просто туда упавший; руль был украшен гирляндой бархатцев, словно мопед готовили к кремации. Он натолкнулся на корову, то есть увидел не только ее копыта, а всю ее целиком, поскольку корова лежала на земле. Около нее было трудно сориентироваться относительно дальнейшего направления. Но когда Мартин Миллс остановился, хотя он и так шел медленно, его мгновенно окружили; в каждом путеводителе для туристов должно быть ясно написано – никогда не останавливайтесь в трущобах.

Длинная и печальная, полная достоинства коровья морда смотрела на него; уголки ее глаз облепили мухи. В рыжевато-коричневом боку коровы, в гладкой шкуре, виднелось рваное кровоточащее пятно размером с человеческий кулак – оно тоже было обсижено мухами. Эта кажущаяся ссадина была на самом деле глубоко проникающим ранением, нанесенным корове грузовиком, перевозившим корабельную мачту; но Мартин не был свидетелем этого столкновения, и толпа не давала ему возможности разглядеть саму смертельную рану.

Неожиданно толпа расступилась перед уличной процессией – Мартину удалось увидеть лишь группу сумасшедших, разбрасывающих цветы. По прошествии этой братии корова оказалась усыпанной лепестками роз; некоторые лепестки прилипли к ране рядом с мухами. Одна из длинных коровьих ног была вытянута – так как животное лежало на боку, то копыто почти касалось обочины дороги. Там в сточной канаве, в нескольких дюймах от копыта, лежала кучка человеческого кала, совершенная в своей целокупности. Рядом с этой безмятежно невозмутимой кучкой стоял торговый ларек. Продавалось нечто, показавшееся Мартину Миллсу абсолютно ненужным, – какой-то ярко-алый порошок, но миссионер сомневался, что это специя или что-нибудь съедобное. Немного порошка просыпалось в канаву, где его ослепительно-красные крупицы покрывали коровье копыто и человеческое дерьмо.

Для Мартина это и был микрокосм Индии: смертельно раненное животное, религиозный ритуал, вездесущие мухи, невероятно яркие цвета, случайная данность человеческого дерьма и, конечно же, смесь всевозможных запахов. Миссионер получил предупреждение: если он не увидит нечто за пределами такой крайней нищеты, то едва ли он будет полезен Святому Игнатию или любой другой миссии в данном мире. Потрясенный схоласт спросил себя: есть ли у него желание становиться священником? Его разум находился в таком смятении, что, можно считать, Мартину Миллсу повезло, что до новостей о Мадху оставался еще целый день.

Отвези меня домой

В Дамском саду клуба «Дакворт» над беседкой мерцало полуденное солнце, едва пробиваясь булавочными уколами сквозь плотный шатер бугенвиллей; этот яркий световой бисер покрывал скатерть, как россыпь бриллиантов. Нэнси подставляла руки под игольчатые лучи. Она играла с солнцем, пытаясь поймать его отражение на обручальное кольцо, когда детектив Пател сказал ей:

– Милая, тебе не обязательно быть здесь. Ты можешь уехать домой.

– Я хочу быть здесь, – сказала ему Нэнси.

– Я просто хочу предупредить – не жди, что тебя это устроит, – сказал заместитель комиссара. – Почему-то, даже когда их ловишь, все остаются чем-то недовольны.

Доктор Дарувалла, который продолжал смотреть на часы, заметил:

– Она опаздывает.

– Они оба опаздывают, – сказала Нэнси.

– Дхару положено опоздать, – напомнил ей полицейский.

Дхар ждал на кухне. Когда появится вторая миссис Догар, мистер Сетна будет наблюдать за ее растущим раздражением; когда стюард увидит, что она явно на взводе, он даст сигнал Дхару идти к ее столу. Доктор Дарувалла исходил из теории, что в возбужденном состоянии Рахул поведет себя опрометчиво.

Но когда она приехала, они едва узнали ее. На ней было то, что западные женщины привычно называют маленьким черным платьем; приталенное, с короткой юбкой, чуть расклешенной книзу. Маленькая высокая грудь миссис Догар была эффектно приоткрыта. Если бы поверх она надела черный льняной жакет, то выглядела бы почти по-деловому, подумал доктор Дарувалла; без жакета платье скорее подходило для коктейльной вечеринки в Торонто. Платье без рукавов, на тонких бретельках, словно бросало вызов членам клуба; вдобавок эта мужественность обнаженных плеч и предплечий Рахула, не говоря уже о широкой грудной клетке, грубовато выпяченной напоказ… Фаррух решил, что она слишком мускулиста для такого платья; затем ему пришло в голову, что в таком виде она полагала понравиться Дхару.

И все же миссис Догар двигалась совсем не так, как крупная и очень сильная женщина. Ее появление в обеденном зале клуба «Дакворт» было ничуть не агрессивным. Ее поведение было застенчивым и девичьим; вместо того чтобы направиться к своему столу, она позволила старому мистеру Сетне под руку сопроводить ее – относительно миссис Догар доктор Дарувалла никогда не видел ничего подобного. Это была не та женщина, которая обычно хватала ложку или вилку и начинала трезвонить о свой стакан. Сейчас это была чрезвычайно женственная особа: она скорее предпочла бы остаться голодной за своим столом, чем привлечь к себе осуждающие взгляды. Она так и будет сидеть, улыбаясь и ожидая Дхара, пока клуб не закроется и кто-нибудь не отвезет ее домой. Очевидно, детектив Пател был готов к таким переменам в ней, потому что заместитель комиссара быстро сказал сценаристу, когда миссис Догар едва села за свой стол:

– Не стоит заставлять ее ждать. Сегодня это совсем другая женщина.

Через мистера Сетну Фаррух вызвал Джона Д., но все это время заместитель комиссара наблюдал за тем, что миссис Догар делала со своей сумочкой. Она сидела за столиком на четверых, как и предлагал сценарист, – это была идея Джулии. Джулия сказала, что когда за такой стол садятся двое, то женщина обычно кладет сумочку на один из пустых стульев, а не на пол, что и нужно было Фарруху.

– Во всяком случае, она положила сумочку на пол, – заметил детектив Пател.

Доктору Дарувалле не удалось отговорить Джулию от присутствия на этом ланче, и теперь Джулия сказала:

– Это потому, что она не настоящая женщина.

– Дхар позаботится о сумочке, – сказал заместитель комиссара.

Единственное, о чем только мог думать Фаррух, – это ужасающая перемена в миссис Догар.

– Это ведь она такая из-за убийства, верно? – спросил доктор у полицейского. – Я имею в виду, что убийство полностью утихомирило ее – оказало на нее успокаивающее воздействие, не так ли?

– Похоже, благодаря этому она почувствовала себя молодой девушкой, – ответил Пател.

– Должно быть, очень непросто почувствовать себя молодой девушкой, – заметила Нэнси. – Сколько всего надо натворить, чтобы просто почувствовать себя молодой.

Затем у стола миссис Догар появился Дхар; он не поцеловал ее. Он незаметно приблизился к ней сзади и положил обе руки на ее обнаженные плечи, даже, похоже, оперся на нее, потому что она напряглась, но он всего лишь пытался как бы ненароком пнуть ее сумочку. Когда ему это удалось, миссис Догар подняла ее и положила на пустой стул.