Я хочу вам пожаловаться на своих детей — на Борю и Клаву. Начнем с Клавы. У нее есть подруга Марина. Эта Марина не может ни минуты посидеть спокойно на месте. Ей не сидится с нами на земле. Она почти все свое свободное время там… Где-то возле звезд. На небе. Летает и прыгает. Подымается, где не только человек, но и птица не летает. Потом прыгает оттуда — и как ни в чем не бывало идет в кино. Но не в этом дело.

Дочка моя Клава не занимается прыжками. Я ей был за это очень благодарен. У нас в роду никто не летал, не прыгал — жили тихо. Клава работает на заводе, в лаборатории. Она у меня химичка. Все было благополучно. Вот только сын волновал меня. Он, видите ли, водолаз, эпроновец. Не думайте, что я боюсь воды. Но все в меру. Окунусь два-три раза — и на берег, вытираюсь полотенцем. И то летом, если очень жарко. А он целыми днями ходит по мокрому дну. Я ему сколько раз твердил: «Избери себе более сухую профессию». А он смотрит на меня и смеется. Если бы вы посмотрели, как он хорошо смеется! Но не в этом дело.

Раз сижу я дома, пью чай и просматриваю тетради. Вдруг врывается в комнату очень странный молодой человек, вооруженный с ног до головы. Какие-то ремни, кобуры, сумки. Смотрю на него, разинув рот от изумления. Он говорит: «Разрешите представиться, кинооператор Пыжиков. Вы будете отец знаменитой химички Клавдии такой-то? Разрешите вас заснять». И тут он начинает меня крутить и мучить. То я должен улыбаться — это значит: я радуюсь успехам дочери. То я должен сделать грустное лицо — это значит: печаль по собственной загубленной молодости. Но не в этом дело.

Приходит Клава домой, и тут я узнаю новость. Клава сделала большое научное открытие. Она стала героиней. А я, между прочим, стал отцом героини. В газетах портрет Клавы и биография. Ей шлют поздравления. Ее премируют. Пожалуйста, я не против. По совести сказать, я даже рад — лишь бы не летала и не прыгала. Но не в этом дело.

Однажды в выходной день забегают ко мне в комнату Маринка и Клава. Тащат меня на аэродром. Там, говорят, будут сегодня интересные прыжки. Пошел. Только с Маринкой я условился, чтоб она при мне не прыгала: все-таки близкая подруга дочери, почти свой человек. А у меня сердце слабое — я не могу смотреть, когда даже с передней площадки трамвая прыгает какой-нибудь знакомый или родственник. Но не в этом дело.

Стою на аэродроме и смотрю, как самолеты подымаются ввысь. Прекрасное зрелище! Мое стариковское сердце билось от радости. Обернулся, вижу: Клавы нет подле меня. А Маринка мне говорит: «Она сейчас подойдет. Увидела заводских знакомых и пошла с ними». Ну тут уж, видите ли, люди стали прыгать с самолета. Что тут делается? Вдруг Маринка хватает меня за руку и кричит не своим голосом: «Бежим»! Хорошо ей говорить «бежим». Это я должен бежать! Она меня тащит за руку, а я еле поспеваю.

Прибегает на какую-то полянку. Смотрю: кто-то сверху летит. А Маринка мне кричит, задыхаясь от волнения: «Это девушка… одна… прыгнула… с парашютом. Замечательно!» Я не спорю. Пускай будет замечательно. Я стою и думаю только об одном: «Если у этой замечательной попрыгуньи имеется отец, то я ему не завидую». Не успел я это подумать, как эта самая девушка уже на земле и бежит прямо к нам. Смотрю — дочка. «Кто тебе разрешил?!» Смеется. И я опять кричу: «Ты же химичка, зачем тебе надо прыгать?!» Отвечает: «Родине нужны и хорошие химики, и хорошие парашютисты». Меня агитацией не возьмешь. А все-таки здорово прыгнула!..

А дело в том, что теперь я не имею ни одного спокойного дня. В голову лезут цифры: прыжок с высоты 1000 метров, затяжной с высоты 2500 метров. Голова моя уже не в таблице умножения, а где-то там, в небесных просторах. Клава приходит домой, я ее спрашиваю: «Ты откуда пришла: из лаборатории или с луны?» Теперь, оказывается, она хочет побить рекорд затяжного прыжка. Я же отец. Я отвечаю за Клаву. И вот я день и ночь волнуюсь: побьет или не побьет? Но все-таки я верю в свою дочь: она лицом в грязь не ударит, побьет рекорд моя Клава! Но не в этом дело.

Приехал на днях мой водолаз. «Что, — спрашиваю, — ты еще мокнешь в воде?» Смеется. Пусть смеется. Но слушайте, какую штуку сыграли со мной дети. Уговорили-таки старика. Уговорили меня, чтоб я поднялся на самолете. Я пошел с Клавой на аэродром. Боря с нами не пошел: некогда, говорит. Усадила меня Клава в самолет. И вот я лечу над Москвой. Если вы не были там, наверху, вы еще не знаете, как прекрасна Москва! Думал раньше, что будет страшно. Но смотрю на спину летчика, на его руки — и успокоился. Какая-то твердость была в его руках, уверенность. Но не в этом дело.

Смотрю на летчика и думаю: «А все-таки тревожная работа. Хорошо, что сын — водолаз. Хорошо, что хоть он в нашей семье не летает. Клава летает, и вот я уже тоже начал, — пусть хоть один не летает…» Спускаемся на землю. Откровенно говоря, мне стало грустно. Шестой десяток пошел, а я только один раз полетал. Выхожу из кабины и думаю: «Надо поблагодарить летчика». Подхожу к нему. Смотрит на меня и смеется. Подымает шлем, очки и… «Как тебе не стыдно, Борька! — кричу я. — Кто же будет на дне морском?» «А я, — говорит, — справлюсь и там и тут. Родине, — говорит, — нужны летчики». Хочу кричать, сердиться. Но не могу. Дети смеются. И я смеюсь. Уж больно хорошо они смеются — в этом все дело!

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Вот уже больше месяца, как льет «кратковременный» дождь. А мне, бедной, приходится все эти дни мокнуть. Я уже сменила три зонтика, четыре плаща, пять причесок.

Я — врач. Женщина-врач. Стаж медицинской работы у меня немаленький. Но я впервые в своей практике столкнулась с таким массовым заболеванием, о котором я хочу вам здесь рассказать.

Началось это с Игоря. Так зовут моего сынишку — ему недавно исполнилось двенадцать лет. А заболел он еще весной прошлого года.

Во всем виноват сосед мой по квартире, очень солидный человек, артиллерийский полковник. От него — это уже точно установлено — мой Игорь и заразился. Потому что эта самая болезнь очень прилипчивая и ее микробы передаются не только по воздуху, но даже по радио — через Вадима Синявского.

Словом, повел полковник моего Игоря на футбольный матч. Он болел за ЦДСА, а Игорь в тот же день начал хворать… Виновата, я не так выразилась. Короче говоря, Игорь начал болеть за «Спартак».

А вот всего этого я никак понять не могла. Ну какая, скажите, пожалуйста, мне разница, кто кому вобьет мяч в ворота? Если бы, к примеру, в «Спартаке» или, скажем, в «Локомотиве» играли бы мои племянники, то я, как добрая тетя, желала бы им успеха. А, между тем, во всех футбольных командах у меня нет не только ни одного родственника, но даже знакомого — так чего же мне волноваться и портить себе здоровье.

Кроме того, признаться, я вообще недолюбливала футбол. Я это считала грубой забавой. Причем игроки грубят ногами, а зрители глотками:

— Давай, давай, Малявка.

— Эх, мазила, Бобер.

— Упал. Схватился за живот… Х-ха… Симулянт.

— Вон с поля!

На меня все эти истошные крики очень неприятно действуют. Знаете ли, я привыкла ходить на концерты в консерваторию. Там обстановка несколько более мягкая, чем на стадионе.

Представьте себе: выступают в концерте Святослав Рихтер, Давид Ойстрах и Галина Баринова.

И вдруг в публике среди музыкальных болельщиков начинается рев:

— Давай, давай, Рихта!

— Жми, Додя, жми!

— Наяривай, Галя!

А в это время в оркестре кто-то нечаянно взял «до» вместо «ля» — и немедленно с верхних ярусов раздаются симпатичные возгласы:

— Мазила! Вон с поля!

Шутки шутками. А у меня случилась неприятность. Сосед-полковник уехал в длительную командировку. Что мне делать с Игорем? Он серьезно заболел. Ему даже по ночам начали сниться вратари, голы и штрафные удары. И как только на стадионе матч, в особенности когда играет его «Спартак», ему уж дома не сидится. А я опасалась пускать его одного. Он такой маленький, и его могут где-нибудь около аута задавить.