— Посиди здесь минутку. Я как раз готовлю обед. И сними плащ, неужели тебе не жарко?
— Здешней погоде верить нельзя, так она непостоянна, — сварливо проговорила Верочка, и Вера Ивановна тотчас же вспомнила, какой надоедливой зачастую бывала ее подруга и что близость, когда-то объединявшая их, была лишь близостью людей, ежедневно работающих бок о бок, которая исчезает, когда эта связь рвется. Но она тут же вспомнила и то, как Верочка однажды перед ревизией просидела с ней ночь напролет в поисках ошибки, вкравшейся в ее счета и чреватой неповышением Веры Ивановны по службе. И как она поощряла ее к чтению на английском и развивала ее вкус, до тех пор пока современная английская литература не стала тем, чем она была теперь, — всепоглощающим интересом ее жизни.
Вера Ивановна решила, что нет смысла накрывать стол во дворе, и поставила тарелки и приборы на кухне. Она отправила бокалы обратно в буфет и положила закуски (рубленую куриную печенку с орехами в остром кавказском соусе) в холодильник. Она сделала это не в отместку, но скорее из чувства такта, не желая добить подругу признаками роскошной жизни, которую она вела, тем более что это была не более чем видимость, ибо, как правило, еда Веры Ивановны была настолько спартанской, насколько это вообще возможно в Грузии — этом благословенном крае. Свежая форель, запеченная с травами, и жареный картофель уже представляли собой роскошную трапезу для двух одиноких женщин, а блюдо, доверху наполненное хурмой, вряд ли было роскошью, если вспомнить, что хурму необходимо собрать, прежде чем ее склюют птицы. Верочка широко раскрыла глаза при виде золотистой морщинистой кожи форели — она полагала, что торговать форелью запрещено.
— Моя хозяйка знает одного рыбака, — отвечала Вера Ивановна. — Тебе просто повезло, что ты пришла сегодня. — Эти слова стоили ей еще одного краткого приступа боли, но с этого момента к ней вернулось прежнее присутствие духа, и она была уверена, что теперь навсегда.
Вера Ивановна знала, что нельзя лучше проявить расположение к человеку, вернувшемуся из заключения, чем дать ему поведать свою горестную повесть. Но она не знала, да и едва ли кто-нибудь знает, что эту повесть нельзя рассказать. Слушатель на самом деле не с вами, ему нужны только факты. Поэтому даже самый неопытный рассказчик как-то отбирает факты, и исповедальное последовательное повествование со множеством деталей, что заняло бы целый день, уступает место набору наиболее ярких эпизодов, которые, однако, не могут передать картину во всей полноте. Тем не менее Вера Ивановна слушала, как могла внимательно и сочувственно, хотя ум ее занимала только одна мысль — что она скажет Джону? Она вышла во двор наполнить ведро из крана и стояла, пока ее обувь не вымокла; в другой раз она подошла к калитке, посмотрела через забор на тропу и, вспомнив, что не заперла калитку после прихода Верочки, поколебавшись, повернула ключ в висячем замке. Она не испытывала никаких сомнений; о том, чтобы принять Джона, не могло быть и речи, но что ей сказать ему? Что? Она не могла придумать понятного ему объяснения. Ведь подруге можно было бы сказать, что у нее назначена встреча, и та пришла бы в другой день, не правда ли? Нет, Джон ни за что не поймет.
Когда раздался стук в калитку, Вера Ивановна притворилась, что ничего не слышит.
— Там мужчина, — сказала Верочка, посмотрев через ее плечо в открытую дверь кухни.
Вера Ивановна вскочила из-за стола.
— Это, должно быть, насчет комнаты, — сказала она. — Я обещала хозяйке… — Она была уже у калитки, так близко, что могла сквозь ее узор тронуть кончиками пальцев его улыбающееся лицо, но все еще не могла решить, что сейчас скажет.
Сам того не желая, Джон помог ей. Завидев неясную согнутую фигуру в дверном проеме под портиком, с любопытством смотрящую в сторону калитки, он возбужденно воскликнул: «Так она не уехала?»
Вера Ивановна поглядела на него странным взглядом и медленно качнула головой. Она ничего не сказала, но ее голубые глаза, казалось, потемнели, и Джон прочел в них любовь и отказ.
Проклиная бессильную любовь, почти любя каменный отказ, в приступе гнева он рванул ручку калитки.
— Ты и не хотела этого!
Перехватив ее отчаянный взгляд через плечо, он сбавил тон до сердитого ворчания. «Ты и твоя английская литература!» Внезапно он поднял другую руку и ударил по железной калитке чем-то, что на миг блеснуло в солнечных лучах. Послышался звон стекла о железо, и на блузку Веры Ивановны хлынула вода и стала затекать под одежду; но это была не вода; жидкость высохла почти сразу, оставив запах, исходящий от пьяных мужчин.
Прикрыв рукой пятно на блузке, Вера Ивановна метнулась к дому. Ее подруга умирала от любопытства.
— О, это просто человек хотел снять комнату. Я сказала, чтобы приходил завтра, и он разозлился.
— Разозлился! Да он, видно, пьян в стельку! Я видела, как он бросил в тебя бутылку.
— Не в меня, в калитку. Я сейчас схожу, принесу чистое белье. Ты, наверное, захочешь отдохнуть с дороги. Подожди, я тебя позову.
Оказавшись в комнате, она стащила блузку через голову и положила ее в ящик комода подальше от глаз, но не смяла ее. Нет, она ее тщательно расправила, прежде чем задвинуть ящик. Она едва успела снять юбку и надеть цветастый халат, как в двери появилась Верочка.
— Ты тоже отдохни, Малышка, — сказала Верочка, увидев, что в комнате две кровати.
— Хорошо, — согласилась Вера Ивановна. Она легла на кровать и решительно закрыла глаза.
Полчаса спустя у калитки раздался какой-то шум. Верочка, полудремавшая, отложив в сторону «Над пропастью во ржи»[54], проснулась тотчас же. «Малышка», — тихо позвала она. Вера Ивановна лежала, отвернувшись к стенке, и по ее дыханию подруга могла подумать, что она спит. Верочка встала с кровати и на цыпочках подошла к окну. За забором на дороге она увидела мужчину, который, казалось, подбирал камни, время от времени выпрямляясь и всматриваясь сквозь кружевной узор калитки. Во внезапном приступе страха перед насилием, который стал частью ее жизни, Верочка подумала, что он начнет бросать камни в окно. Но дом стоял слишком далеко, и вскоре мужчина повернулся и зашагал по улочке к дороге. «Малышка, это тот мужчина!» — воскликнула Верочка. Но голова Малышки на подушке не шевельнулась. Верочка подумала, как легко людям, чьи нервы не расстроены вдребезги, спать, когда они пожелают. Она закрыла глаза, и скоро раздалось ее ритмичное похрапывание.
У противоположной стены Вера Ивановна подняла голову и тихо-тихо перевернула подушку.
2. Бегство со Светлого берега[55]
«Светлый Берег,
6 октября
Дорогая Вера,
итак, я прочно обосновалась в твоей бывшей комнате на Крутой тропе; только теперь это уже не Крутая тропа, теперь это место называется Медицинский пляж.
Когда я вышла из аэропорта на площадь, она вся кипела; огромные автобусы разъезжали во все стороны с явным намерением кого-нибудь раздавить. Как ты и предсказывала, никаких носильщиков не было и в помине, и люди метались от одной остановки к другой, волоча за собой тяжелые сумки. У этих несчастных не было своей Веры Ивановны, которая подсказала бы им, что нужно делать. Строго следуя твоим указаниям, я оставила чемодан в камере хранения и пронеслась, как ветерок (вернее, пронеслась бы, если бы мне адски не жали эти роскошные новые туфли, за которыми я отстояла такую очередь), через площадь, по мосту и вокруг ограды рынка, и очутилась на улице Ленина, где нашла на положенном месте около почты славный маленький местный автобус — все, как ты и говорила. Как заправский старожил, я сошла на третьей остановке и перешла дорогу по направлению к эвкалипту на углу Крутой тропы (я не хочу и не буду называть ее Медицинским пляжем!). По твоим описаниям я представляла себе, что войду в сплошной туннель из зелени, где в конце светится естественно образовавшаяся буква „О“ — словно начало Океана. Но оказалось, что инжир и магнолии безжалостно вырублены, лесная прогалина превратилась в асфальтовую полосу, упирающуюся в ограду, на которой на фанерной радуге над входом написано славянской вязью: „Добро пожаловать на Медицинский пляж — вход 10 копеек“.
