Ну зажил он тут, словом, и пошла у него торговля такая, што удивление. Мальчика Колю отдали в училишше, штобы он развил голову свою. Было ему лет пятнадцать, как он кончил городское училишше; в навирситет на студента пошол учиться: лет семнадцать уж наверситете курсы стал кончать. Тогда купец говорит: «Будет тебе, Коля, учиться, привыкай к делу!» Ну красавец был! верба, просто, молодой человек! Народ валом валит, ну отбою нет от иф магазина, и не знает купец, как нарадоваться на свое счастье. Хотели женить его родные. «Нет», говорит: «молод я ешо!»
А у Константина Павлыча жена была красавица; она охотница была влюбляться в молодых людей, и уж давно заприметила его, да не знает, как встретиться. Вот выбрала она время, когда парень один был в магазине, заходит бытто за покупками, попросила ве́шши, да как умильно заглянула в глазки и по англицки стала ему говорить (он был по англицки обучон тоже), и всё подговариватся, кого он любит, и как ндравится ему её красота. А он так спокойно отвечает, што он ишша молод и не знат ничего, а люблю, говорит, всех равно. Она раз, два в магазин, три. Он все так: «Всех — говорит — ровно люблю и, хотя — говорит — я не могу, я — молод». Крепко ето её за сердце взяло, потому́ видит, ничего не может она с им поделать, не поддается, а уж больно хочется ей парнем завладать.
Придумала ето — хлоп к кассиру Государственного Банка! Выставлят два револьвера: «Вот видишь,» говорит: «ету штуку, сейчас, положу здесь на месте!» — «Што это, ваше высочество?» — «Сознаёшься», говорит: «передо мной, али нет?» — «Сознаюсь», говорит: «ваше высочество!» — «Можешь ты», говорит: «помочь мне в моем деле?» — «Могу помочь», говорит: «ваше высочество!» — «Так вот, сделай мне подкоп, да штоб шол он отсюда прямо в спальню к сыну купца Овсянникова, да штоб ни одна душа об этом не знала; работу вести день и ночь, и штоб в три дни все было готово!» — «Будет исполнено, ваше высочество!»
Как уж там работал — неизвестно, но только на третьи сутки прокоп был сделан; землю убрали в Москву-реку, елекстричество поставили — хоть прогуляться от скуки и то не грех! — и прямо подвели етот прокоп под Овсянникова под кормлёныша в дом, в спальну. Вот также он приходит в свою спальну, свечку засветил, прилёг и газету взял, читал, читал — уснул. Вдруг кто-то его дёрнул. Он скинул глаза, перед им стоит та самая женщина-красавица и держит перед им левольвер. «Видишь?» — «Вижу», говорит: «а за што же я — говорит — могу ету смерть напрасную принять?» Оробел сёж-таки парень. «А за то», говорит: «ежли не будешь подчиняться моему приказу, тут», говорит: «и дух из тя вон!» — «Зачем же», говорит: «я ишшо умирать не хочу, скажите, што вам угодно от меня?» — «Ну, так вот што», говорит: «знай, што ты мой, а я твоя!»
Выставила сейчас вина хорошего. — «Выпьем», говорит: «за наше знакомство, да давай сперва поцелуемся!» — «Да я не мачивал губ никогда, и совсем не приучался к етому», говорит. — «Не подавишься, без примочки безо всякой!» — Ну вот стукнули оне заграничного, и разобрало её, кровь то заходила. Ну она раздеётся тут совсем и ложится на его ложе. Ну тут нечего рассказывать, не маленьки. Пошло ето у них дело: тень-тень да и каждый день!
Вот два монаха — мало там у их доходов, дак оне начали еще тут стрелять. Докладывают купцу Овсянникову, што пришли монахи, старички-страннички, ночевать просются. А Овсянников сильно любил рассказы всяких странников слушать. Просит послать старичков. Заявлются они; распросил их Овсянников, как, што, откуда они. Потом велел их накормить, а спать отвести в пустую комнату — рядом с Колиной спальной.
Понапёрлись старички в куфве, отвели им спальну; а дверь стеклянна в Колину комнату, и занавеска не плотно задёрнута. Лежит Коля на постели и читает газеточку. Читал, читал — вдруг, монахи слышут разговор — двое. Смотрют в крайчек: один монах узнал княгиню. Княгиня! Костентин Павлыча жена!
Ну, они там начинают любезничать, цалаваться, миловаться. Выпили вина хорошего и ложатся вместе на одну кровать. Монах етот, который узнал княгиню, говорит своему товаришшу: «Это ведь уголовное дело! Ему голову снимут, да и нам попадет на веники! Надо будет ето дело донести!» — «Да што ты», говорит другой монах: «люди молодые. Што нам до их, пущай их себе тешутся. Ни етот, дак другой!» — «Нет, мне жалко Костентин Павлыча, человек он такой добрый. Я ему это дело представлю». — «А я не советываю в эти дрязги лезть». — «Нет, она замужняя жена, зачем она мужа страмит?»
Ну, поговорили монахи, уснули. Когда Коля утомился от наслажденья и тоже заснул крепко, она скрылась под койкой, и он не знал, как она приходит, как уходит: доски так полно пригнаны, што ничего не заметишь: западня на пробках поставлена — ни скрипу ни стуку. Да ему и не до того было: — придет она к сонному, обоймет его и лобзает, губы огнем жгут. Женщина она жирная, здоровая была; грудь эта у ней, задо́к — так ходуном и ходит. Придет она, дверь на крючке и уйдет — тоже.
На утро монахи проснулись, собрались, и айда по городу на построение храма стрелять. Идут это монахи булеаром, и видют: на встречу идет Костентин Павлыч, из золотой роты два солдата с ним. Костентин Павлыч веселый, разговорчивый. Ну, монах говорит: «Сечас представлю ему всю историю». — «Ну, брось», говорит товарищ: «пойдем в эту улицу. Так он и поверит тебе. Это не шутка. Захватют нас, голубчиков, за такие речи, и света божьего не увидишь!» — «А я хочу», говорит: «доказать фактично. Я добра человеку желаю: за добро худом не платят».
Один монах завернул уличку и пошол себе в другую сторону, а этот прямо идет на встречу. Не дошол эдак сажени две: «Здравствуйте, ваше императорское величество!» — «Здравствуй отец!» (он немножко пригну́шивал). Он к нему и тихонько говорит! «Сказать вам надо, тайность есть, отойдите немного от этой службы!» Костентин Павлыч повернулся к солдатам: «Отойдите прочь! Ну?...» — «Прошлой ночью, ваше величество, у Овсянникова такая случилась фирма»... — «Говори, што, только не ври, а то голову долой!» — «Вот што: ночью у Овсянникова приёмыша ваша жена была — и видели мы всю эту историю со своим товарищем».
Аж из лица изменился Костентин Павлыч и верит и не верит. «А где вы», говорит: «ночевать будете с своим товарищем?» — «А там же опять там», говорит монах. — «Так как же ты можешь мне доказать фактично, што моя жена у полюбовника свово была?» — «А пойдемте, ваше величество, севодни с нами и все увидите. Только вы замаскируйте — возмите из маскарада одёжу такую, штобы вы были бытто наш третий товарищ». — «Ну пойдёмте — да не ошибитесь только, а то зарублю вас, старых псов, тут же!» — Живо это солдаты достигают другого монаха. «Идем!» говорят. Струсил тот: «Ну», думат: «сказал старый пес!» Приводют его назать, спрашивает Костентин Павлыч: «Ну как, вы видели чудо какое?» — «Да видели!» «Деваться некуда». «Можете доказать?» — «Да, можем доказать, ваше величество, может быть минуете, ну, ночи две-три, а увидите».
Заходют оне в маскарад, выбрали ему монашенскую пантию, обрядили его монахом, также запечатану коробку повесили, гля сбору бытто. Завернули на куфню, накормили их там, пошли в свою комнату. Пришли там, разместились, поразговаривали, стали укладываться спать на постель. Костентин Павлыч тоже ложится с монахами спать. А Коля там задёрнул это занавеску, она не задернулась — молодое дело; лёг, читат газеточку, али там книжку. Читал читал, заснул, и книжка на пол упала, и через некоторе время появляется она, будит его: «Вставай! што спишь?»
Услыхали монахи — к занавесочке. Смотрют: княгиня пришла. Костентина Павлыча подзывают: «Так што, ваше величество, убедиться можете. Только вы пожалуста будьте спокойны, штобы у их подозрения никакого не вышло». Ну он как взглянул, ну видит: его жена с молодым человеком — грудь эта у ней вся голая, цалует его, он её облапил через пояс. Ну видют монахи, што прямо трясёт его, как лихорадка — опять ему: «Ну, ваше величество, уж будьте покойны, штоб не заметили!» Все смотрел, все видел, пока она ушла, — ну што же при огне валяли на виду. Просто его колотило, а монах все ему: «Уж пожалуста, ваше высочество, потерпите!»
