Эта любовная связь длилась несколько лет; бедняжка Марсель все время полагала, что герцог в конце концов женится на ней; но, возможно, у него этого и в мыслях не было. Достоверно известно лишь то, что он так и не сделал ей предложение стать его женой; и тогда она пер­вая нашла в себе мужество расстаться с ним; он же, со своей стороны, покинул Марсель и вернулся ко двору.

Словно новоявленная Ариадна, она воспела свое оди­ночество, заключив всю поэзию своей печали в два куплета, мелодию которых, равно как и слова, она сочи­нила сама.

Поскольку мелодия утеряна, мы, к сожалению, можем привести нашим читателям лишь слова этой песни; вот они:

Мой воин был и нежен, и жесток;

Он вдруг ушел, его пропал и след.

На муку сердце он мое обрек —

Прекраснейшую из его побед.

Хоть поступил со мной он бессердечно,

Люблю его и помнить буду вечно.

В красотку новую, наверно, он влюблен,

Попавшуюся на его пути.

Но кем и где бы ни увлекся он,

Меня изящней в мире не найти!

Я знаю: он ко мне вернется снова,

Его любви я годы ждать готова.^[62]

Увы, жестокий победитель так и не вернулся, и несчастная Марсель заболела; болезнь ее длилась год.

За время этой болезни, не имея никакого достояния, она одну за другой распродала все свои драгоценности.

Господина де Гиза уведомили о ее бедственном поло­жении, которое она с величайшим старанием скрывала от всех. Герцог тотчас же послал ей десять тысяч экю, отправив в Марсель одного из своих дворян; однако она с гордым видом поблагодарила герцога де Гиза, заявив, что не желает ничего брать ни от кого, а от него меньше, чем от кого-либо другого, и что, вдобавок, жить ей осталось так мало, что в той крайности, в какой она оказа­лась, можно обойтись без всего.

И в самом деле, поскольку волнения явно усилили ее страдания, следующей ночью она умерла.

В доме у нее нашли лишь одно су.

Городские власти похоронили ее за свой собственный счет в аббатстве святого Виктора.

По характеру г-н де Гиз был весьма влюбчив, весьма ветрен, а главное, весьма словоохотлив.

О нем ходили всякого рода забавные истории, которые веселили двор Генриха IV и продолжали веселить двор Людовика XIII.

В частности, рассказывали, что однажды ночью, когда герцог лежал в постели ... Как бы это получше выра­зиться?.. Ну да ладно, скажем все попросту, так, как это сделал Таллеман де Рео. Так вот, рассказывали, что однажды ночью, когда герцог лежал в постели с женой одного советника Парламента, послышался сильный стук в дверь: любовники тотчас проснулись; женщина подбе­жала к окну и увидела своего мужа, который, отыскав у себя в кармане ключ от дома, вставил ключ в замочную скважину и спокойно вошел внутрь, менее всего подо­зревая, что его место занято.

Женщине хватило времени лишь на то, чтобы крик­нуть:

— Бегите, монсеньор!

Монсеньор убежал, оставив свою одежду на стуле.

Женщина бросается к этой одежде, срывает с нее кру­жева, опустошает карманы и залезает обратно в постель в ту самую минуту, когда советник входит в спальню.

Раздеваясь, советник видит на стуле одежду и пони­мает, что она явно не его.

— Что это платье? — спрашивает он жену.

— Это камзол и штаны, которые принес мне один барышник: они обойдутся очень дешево. Посмотрите, подойдут ли они вам, а если подойдут, будете пользо­ваться ими в деревне.

Советник примеряет на себя камзол и штаны.

Одежда подходит ему так, как если бы была сшита для него.

Между тем звонят часы.

— Эх! — восклицает советник. — Поспать времени уже нет: у меня с утра встреча во Дворце правосудия.

И, накинув поверх камзола мантию, он отправляется по своим делам.

Как только советник выходит из дома, г-н де Гиз появ­ляется из своего укрытия и, поскольку в одной рубахе выйти на улицу нельзя, натягивает на себя одежду совет­ника.

По дороге он вспоминает, что накануне Генрих IV велел ему рано утром прийти в Лувр.

«Пожалуй, — говорит он себе, — стоит пойти туда в одежде советника: я расскажу обо всем королю, и он посмеется».

Он идет в Лувр и излагает эту историю королю, кото­рый мало того что смеется, но и, полагая, что герцог рас­сказал ему небылицу, посылает к советнику полицей­ского стражника с приказом явиться во дворец.

Советник, крайне удивленный неожиданной честью, которую оказал ему король, является и кланяется ему.

Король отводит его в сторону и начинает говорить с ним о всякого рода пустяках, одновременно расстегивая и застегивая пуговицы на его мантии, в то время как советник не может понять, с какой целью король теребит его одежду.

— Клянусь святым чревом! — внезапно восклицает Генрих IV. — Да ведь на вас камзол моего кузена де Гиза!

Советник решительно не пожелал поверить этому, и королю пришлось поклясться, что он сказал правду.

Мы уже говорили, что г-н де Гиз был весьма болтлив. Однажды он встречается с маршалом де Грамоном и рас­сказывает ему, что только что добился полного успеха в ухаживании за одной придворной дамой.

Маршал приносит ему свои поздравления, но, против своего обыкновения, хранит эту тайну.

Несколько дней спустя г-н де Гиз встречает его снова.

— Ах, господин маршал, — говорит он ему, — мне кажется, что вы любите меня меньше, чем прежде.

— С чего вы взяли, монсеньор?

— Ну как же! Я поделился с вами, что госпожа такая-то стала моей любовницей, для того, чтобы вы рассказали об этом всем, а вы, напротив, не говорите об этом никому; нехорошо, господин маршал!

И он расстался с ним, крайне обиженный.

Как-то раз, когда он провел ночь с одной дамой, кото­рую ему путем долгих уверений удалось в конце концов убедить в своей любви, эта дама заметила, что с началом рассвета г-н де Гиз, вместо того чтобы успокоиться и уснуть, ворочается с одного бока на другой.

— Что это с вами, дорогой герцог? — спросила его дама.

— Ах, дорогая подруга! — ответил герцог. — При­знаться, меня так и подмывает выйти отсюда, чтобы рас­сказать об удовольствии, которое я только что получил, проведя ночь в вашей спальне.

И он в самом деле встал, вышел на улицу и остановил первого встречного, чтобы рассказать ему о своем сча­стье.

Однажды вечером, когда он пешком явился к г-ну де Креки и задержался у него дольше, чем рассчитывал, г-н де Креки решительно воспротивился тому, чтобы герцог возвращался домой пешим ходом.

В итоге он предлагает ему иноходца.

Герцог сначала отнекивается, но через минуту согла­шается.

Он садится на иноходца и отпускает поводья.

Иноходец же этот привык отвозить своего хозяина к дому одной дамы, где, со своей стороны, хозяин привык получать любезный прием.

Так что иноходец везет г-на де Гиза прямиком туда.

Как только раздается цокот копыт лошади, дверь открывается и слышится голос горничной:

— Это вы, монсеньор?

— Ей-Богу, я, — отвечает г-н де Гиз, закрывая лицо краем плаща.

— Входите, госпожа у себя в спальне.

— Это где?

— Разве вы не знаете, где спальня госпожи?

— Конечно, знаю; но я только что имел стычку с гра­бителями и еще немного не в себе; проводи меня.

Горничная провожает г-на де Гиза, по-прежнему при­крывающегося плащом, к кровати своей хозяйки, кото­рая в неосвещенной комнате ожидает гостя.

— Эх, что будет, то будет! — произносит г-н де Гиз, ложась в постель.

На рассвете он обнаружил, что дама очаровательна; однако она была чрезвычайно удивлена и попросила гер­цога хранить тайну.

Господин де Креки был первый, кому герцог отпра­вился рассказывать эту историю.

Он весьма любил поэзию и часто говорил, что хотел бы быть поэтом.

Однажды Ле Фуйу прочел ему эпиграмму, которую сочинил Гомбо.

Герцог заставляет его прочесть эту эпиграмму во вто­рой раз, в третий, а затем, погрузившись в раздумья, начинает прогуливаться.