Однажды, когда стояли сильные холода, он натянул на себя три фуфайки вместо привычной одной, а кроме того, развесил на окне три или четыре локтя зеленой байки, сказав:

— Этот мороз, видно, студит меня так сильно лишь потому, что ему кажется, будто мне не из чего нашить себе фуфаек. Но я докажу ему, что он ошибается!

Поскольку холода, невзирая на это, продолжались, Малерб стал выделывать с чулками, то же, что и с фуфай­ками: он натягивал их на ноги по две-три пары, а то и по четыре-пять.

В конце концов Малерб стал надевать такое количе­ство чулок, что, дабы на одной ноге их не оказалось больше, чем на другой, он ставил по миске слева и справа от себя и, каждый раз, натягивая очередной чулок на ту или другую ногу, бросал в соответствующую миску оче­редную бляшку.

Ракан, желая избавить его от такого труда, посовето­вал ему пометить каждый чулок цветной буквой и наде­вать их в алфавитном порядке.

Малерб счел совет хорошим и последовал ему.

Встретив спустя несколько дней Ракана, он быстро прошел мимо него, сказав:

— Ну вот, я уже до буквы «л» добрался.

Это означало, что он надел уже двенадцать пар чулок.

Как-то раз, находясь у г-жи де Лож, Малерб показал присутствующим, что на нем было четырнадцать фуфаек и рубашек.

— Вот так-то! — произнес он. — Господь посылает стужу лишь для нищих и дураков; те же, у кого есть возможность хорошо одеться и как следует согреться, ни в коем случае не должны страдать от холода.

Однажды он довольно серьезно заболел и послал за Тевненом, глазным лекарем, служившим у г-на де Бель- гарда; Тевнен счел его болезнь опасной и предложил ему позвать Робена, одного из своих собратьев по ремеслу.

— О нет! Не надо мне врача с таким именем! — вос­кликнул Малерб. — Терпеть не могу судейских крючков.

— В таком случае, — спросил Тевнен, — не желаете ли вы позвать господина Генбо?

— Генбо? Да это же кличка гончей собаки!.. Тубо, Генбо!.. Нет, конечно, нет!

— Тогда, возможно, господина Дасье?

— Этот малый, небось, пожестче железа? Ни за что!

— Ну, тогда есть еще господин Провен.

— Провен? Ладно. Против него я ничего не имею.

И он послал за Провеном.

Однажды, когда он устроил обед для шести своих дру­зей, каждому из них подали по вареному каплуну.

— Но зачем же семь каплунов? — спросил один из гостей.

— Да потому, — ответил Малерб, — что, любя вас всех одинаково, я не хотел угощать одного крылышком, а другого ножкой.

Господин де Бельгард сочинил куплеты, третий стих которых гласил:

Не так уж все и сложно,

а шестой:

Вот это просто невозможно.

Малерб их лишь подправил, но было распространено мнение, что они написаны им.

Поэт Вертело сочинил пародию на них. Вот две строфы из этой пародии:

Умения свои хвалить без меры

И подправлять Катулла и Гомера

Не так уже, Малерб, и сложно.

Считать, что есть искуснее поэты,

И совершенней сочинять сонеты —

Вот это просто невозможно!

Творить лет шесть единственную оду,

Выдумывать в литературе моду

Не так уже, Малерб, и сложно.

Но слух наш чаровать, читая Чудо,

Стих за стихом, отсюда и досюда, —

Вот это просто невозможно!^[60]

Малерб пришел в ярость и вызвал Вертело на дуэль, а поскольку тот ответил на вызов отказом, устроил так, что обидчика поколотил палкой Ла Булардьер, дворянин из Кана.

В делах любви Малерб был груб не меньше, чем в делах поэзии.

Как-то раз он рассказал г-же де Рамбуйе, что, заподо­зрив виконтессу д’Оши, свою любовницу, в измене, он вошел в ее спальню и, застав ее там одну, лежащую в постели, схватил одной рукой обе ее руки, а другой при­нялся хлестать ее по щекам, пока она не стала звать на помощь.

Затем, услышав, что на эти крики сбегаются люди, он сел рядом с кроватью виконтессы и сделал вид, что самым невинным образом беседует с ней; так что те, кто вбежал в комнату, никогда не поверили бы, что викон­тессу избили, хотя щеки ее пылали, а глаза были полны слез.

Малерб был влюблен еще и в г-жу де Рамбуйе, но пла­тонически.

Вот стихи, которые он адресовал ей: они прекрасны по форме и тщательно отделаны:

Остаток дней моих прекрасной этой фее

Доверил я хранить, пред ней благоговея.

Сокровища ума и тела красоту

Нельзя не полюбить — и я люблю и чту.

Прелестна речь ее и грация бесценна:

Я глянул на нее и не избегнул плена!

Всесильной женщиной мой ум был помутнен,

Я стал рабом ее, чтоб длился сладкий сон.

И я ей угождал, чтоб получить награду,

Но вдруг очнулся я, почувствовав засаду.

Живя по-прежнему, я мог в нее попасть;

Спасая душу, мне пришлось отвергнуть страсть.

Не стыдно за себя, себя я наказую;

Нет, страстью не зажечь в ней душу ледяную!

На тщетные мольбы не стал я тратить сил,

И прежнюю любовь я дружбой оградил.^[61]

Когда сын нашего поэта был убит в Эксе, где он исполнял должность советника, Малерб, дабы добиться правосудия у короля, осаждавшего в это время Ла-Рошель, предпринял поездку, в ходе которой он подхватил болезнь, ставшую причиной его смерти.

Он не очень-то верил в загробную жизнь и, когда ему говорили об аде и рае, ограничивался словами:

— Я жил, как все другие, и хочу умереть, как все дру­гие, и уйти туда, куда уходят все другие.

Его уговаривали исповедоваться, однако он отвечал, что привык исповедоваться только на Пасху и не наме­рен менять свои привычки.

Впрочем, к мессе он ходил каждый праздник и каждое воскресенье, а о Боге и всем святом всегда говорил почтительно.

Наконец, когда Ивранд убедил его исповедоваться, умирающий послал за викарием церкви Сен-Жермен- л'Осеруа, который не только принял у него исповедь, но и напутствовал его до самого конца.

За час до кончины, находясь в забытьи, из которого, по мнению окружающих, ему уже не суждено было выйти, он внезапно пришел в себя и принялся бранить свою хозяйку за какую-то только что совершенную ею ошибку во французском языке.

Когда же исповедник пожурил умирающего за мысли о делах, которые заставляют его забывать о Боге, он ответил:

— Ах, святой отец! А разве это не еще один великий грех — забывать о французском языке?

После этого, снова впав в забытье, он еще час издавал предсмертные хрипы, а затем испустил последнее дыха­ние.

Мы уже рассказывали о том, как в то самое время, когда королева-мать бежала в Блуа, его величество Людо­вик XIII довершил в Сен-Жермене свой брак; мы рас­сказывали, чем завершилась небольшая гражданская война, одним из эпизодов которой стала смерть убитого Темином маркиза де Ришелье, старшего брата епископа Люсонского; мы приводили три главные статьи мирного договора, а точнее сказать, три заинтересовавшие нас статьи, согласно которым герцог д'Эпернон вновь вошел в милость, архиепископ Тулузский и епископ Люсонский получили по кардинальской шапке, а г-жа Виньеро де Пон-Курле, племянница Ришелье, получив от королевы- матери приданое в двести тысяч ливров, вышла замуж за Комбале, племянника Люина; мы рассказывали о стран­ных любовных отношениях, связывавших Людовика XIII с его любовницами, и о том, как король сказал г-же де Люин, ставшей впоследствии герцогиней де Шеврёз, что он любит своих любовниц только от пояса и выше, на что та ответила ему: «Ну что ж, государь, тогда ваши любовницы, подобно Толстому Гийому, опояшутся посередине бедер!»; и, наконец, мы рассказывали о том, как Ги Патен, врач кардинала, написал о нем после его смерти:

«За два года до своей смерти кардинал еще имел трех любовниц: первой была его племянница, г-жа де Комбале; второй — пикардийка, то есть жена маршала де Шона; третьей же — некая красивая парижская девица по имени Марион Делорм».