— Он слушает мессу, сударыня, — ответил приврат­ник.

— Увы, любезный, — промолвила г-жа Корнюэль, — к несчастью, он только такое и слушает.

Позднее, вернувшись к себе, она сказала:

— Этот докладчик именует себя Сент-Фуа на таком же основании, на каком монахи монастыря Белых Плащей, которые одеваются в черное, именуют себя белыми плащами.

Госпожа Корнюэль была приятельницей мадемуазель де Пьенн, бывшей канониссы. Мадемуазель была чрез­вычайно красива, но, когда ей стукнуло сорок, красота ее стала увядать, хотя, чтобы сохранить цвет лица, она с двадцати пяти лет постоянно носила маску.

— Увы, — сказала г-жа Корнюэль, — красота моей бедной подруги напоминает кровать, которая ветшает под чехлом.

Как-то раз таможенные откупщики изъяли корзину с дичью, посланную ей из деревни. Госпоже Корнюэль дали знать об этой конфискации, и она потребовала обратно свою корзину, которую господа откупщики, опа­саясь ее острого языка, поспешили ей вернуть; однако проявленная ими уступчивость их не спасла.

Получив обратно корзину с дичью, она сказала:

— Видимо, эти господа меня знают; вот увидите, кто-то из них непременно станет лакеем в каком-нибудь порядочном доме, где я бываю.

При очередном посвящении в рыцари ордена Святого Духа, когда этот орден получил граф де Шуазёль, благо­даря своему знатному происхождению и своим заслугам вполне достойный его, в числе новых рыцарей оказались пять или шесть человек, заслуги и знатность которых были весьма сомнительны.

Несколько дней спустя, когда г-жа Корнюэль препи­ралась по какому-то поводу с графом и он проявил себя крайне настойчивым в этом споре, она сказала ему:

— Помолчите, а не то я припомню вам ваших собра­тьев.

Когда была учреждена палата по делам отравлений и, дабы внушить определенное доверие к ходившим тогда слухам, а возможно, и для того, чтобы продлить деятель­ность палаты, ибо ее членам выплачивалось хорошее жалованье, каждый день вешали несколько бедолаг, г-жа Корнюэль сказала г-ну де Безону, входившему в состав этой комиссии:

— Мой дорогой советник, вам наверняка должно быть стыдно, что вы вешаете лишь нищих, и, будь я судьей, я бы устроила складчину среди служителей закона, чтобы взять напрокат платья в лавке старьевщика и облачить в

них этих несчастных перед тем, как их казнят: возможно, так, по крайней мере, обманут зрителей.

Кроме того, когда ей сказали, что вместе с самими отравителями сжигают и протоколы судов над ними, она заявила:

— Что ж, это правильно; но, чтобы быть уж совсем справедливыми в отношении отравителей и судов над ними, следует сжигать также свидетелей и судей.

Когда в ее присутствии стали превозносить благород­ство происхождения герцога Роган-Шабо, она заметила:

— Да, с происхождением у него все хорошо, это не­оспоримо; но вот пороли его плохо.

Во времена г-жи Корнюэль было модно носить банты. Кто-то сказал ей, что г-жа де Ла Рени, жена начальника полиции, высокая и худая, увешивает ими себя с головы до ног.

— Увы, — промолвила г-жа Корнюэль, — если сказан­ное вами правда, то я сильно опасаюсь, как бы под этими бантами не скрывалась виселица.

Однажды, сидя в приемной у г-на Кольбера, застави­вшего ее долго ждать, и задыхаясь из-за сильного огня, разведенного в печи, она воскликнула:

— Бог ты мой! А не угодили ли мы, сами того не подо­зревая, в ад? Тут поджаривают и все ропщут.

Как-то раз, едва оправившись после болезни, которую все уже считали смертельной, маркиз д’Аллюй, чрезвы­чайно бледный, с неузнаваемо изменившимся лицом, пришел повидать г-жу Корнюэль.

— Увидев, как он входит в таком состоянии, — рас­сказывала она вечером своим друзьям, — я уже готова была спросить его, есть ли у него разрешение могиль­щика прогуливаться так по городу.

Графиня де Фиески, особа весьма взбалмошная, рас­пускала какие-то злые слухи о г-же Корнюэль, и той об этом донесли.

— Что поделаешь, — сказала г-жа Корнюэль, — гра­финя сохраняется в своем сумасбродстве, как вишня в водке.

Однажды та же графиня де Фиески, которую г-жа Кор­нюэль оценила как слегка тронутую, в ее присутствии заявила, что она и вправду не понимает, почему г-на де Комбура считают помешанным, и что говорит он, без сомнения, как и любой другой.

— Ах, графиня, — промолвила г-жа Корнюэль, — вы словно чесноку наелись!

Один весьма глупый человек, от которого, в доверше­ние всех бед, к тому же еще исходил дурной запах, явился 325

однажды к г-же Корнюэль и провел в ее гостиной целый час, не раскрывая рта.

Когда он ушел, г-жа Корнюэль сказала, обращаясь к тем, кто оставался в гостиной:

— По правде сказать, этот человек, наверное, мертв, раз он не говорит ни слова и от него скверно пахнет.

Один из ее лакеев, чрезвычайно бестолковый и совер­шавший одну глупость за другой, как-то раз глупейшим образом упал рядом с нею на четвереньки.

— Я запрещаю тебе вставать на ноги, — сказала она ему. — Ты рожден, чтобы передвигаться именно так.

Когда кто-то высказал в ее присутствии беспокойство по поводу того, что негде поместить очередные знамена, захваченные маркизом де Люксембургом в битве при Стенкеркене, ибо собор Парижской Богоматери уже переполнен ими, она заявила:

— Нашли из-за чего тревожиться: из них сделают оборки для прежних!

В доме у нее зашел разговор о разгульных пиршествах, устроенных в предместье Сен-Жермен пятью или шестью придворными дамами.

— Я понимаю, кто они такие, — сказала она. — Это духовные посланницы, отправленные туда архиепи­скопом Парижским, чтобы удержать молодых людей от мерзкого греха, который был присущ Валуа.

Однажды вечером, когда она возвращалась в экипаже домой, на нее напали грабители; их главарь влез в карету и начал с того, что положил руку на грудь г-же Корню- ель.

Однако она, не испугавшись, оттолкнула его руку и промолвила:

— Вам там нечего делать, любезный; у меня нет ни жемчуга, ни грудей.

Полиция хотела выселить какую-то распутницу, жи­вшую недалеко от нее и вечно превращавшую ночь в день; однако г-жа Корнюэль, опасаясь еще более шум­ного соседства, сказала:

— Ах, оставьте ее! Не хватало только, чтобы ее дом занял какой-нибудь кузнец или слесарь; ведь тогда вме­сто нее спать не буду я.

Госпоже Корнюэль было уже за восемьдесят, когда умерла г-жа де Виль-Савен, ее соседка, которой было девяносто два.

— Увы! — воскликнула г-жа Корнюэль, узнав об этой смерти. — Вот я и осталась без прикрытия!

И в самом деле, какое-то время спустя она умерла.

VIII

Чтобы читатель мог лучше оценить остроумие XVII века, перейдем от остроумия отдельных людей к остроумию общества в целом и процитируем, позаимствовав их у Таллемана де Рео, который и сам был одним из наиболее блестящих остроумцев той эпохи, бесхитростные выска­зывания и меткие словечки того времени, когде еще были живы Бассомпьер и Грамон и уже появились такие женщины, как Нинон и Марион Делорм.

Нередко подобные меткие словечки исходили из уст никому не известного человека, и в таком случае мы будем вынуждены говорить «некто» вместо «он»; это под­твердит правоту поговорки, которая была в ходу сто лет спустя: «Есть кое-кто поостроумнее господина де Воль­тера. — И кто же это? — Народ».

«Herr omnes», — говаривал Лютер. («Господин "все".)

Итак, начнем с некто.

• Некая горожанка, страдавшая косоглазием и обла­давшая весьма суровым взглядом, похвалялась, что какой-то герцог и пэр строил ей глазки.

— Признайтесь, барышня, — ответили ей, — что ему это очень плохо удавалось!

• Во время посвящения в сан коадъютора Руанского одна дама воскликнула:

— По правде сказать, мне кажется, что я в раю, столько здесь епископов!

— Выходит, вы там никогда не были? — спросили ее.

-Где?

— В раю.

— Нет. А что?

— Да просто там их поменьше, чем здесь.

• Какой-то выскочка, сын бакалейщика, заказал для своей гостиной молитвенную икону и внизу ее велел начертать: