— Возможно, приказ и отдан, — ответил Буаробер, — но ничего не сделано.

— Все будет сделано.

— А господин де Ла Врийер, напротив, утверждает, что ничего не будет сделано, даже если ему прикажет это лично королева; после этого, как вы понимаете, монсе­ньор, ему остается лишь взойти на трон.

Во время этих пререканий г-н д'Эмери, тесть Ла Врийера, пригласил своего зятя отужинать у него дома и, словно по забывчивости, пригласил на тот же обед Буа­робера, посадив врагов лицом друг к другу.

Буаробер блистал остроумием.

В итоге г-н де Ла Врийер был вынужден приказать своему секретарю Пенону выдать д'Увилю новый патент.

Однако Пенон медлил с выполнением приказа.

Тогда Буаробер отправился к Пенону и показал ему десять пистолей: тотчас же патент был выдан.

Взяв его в руки, Буаробер обратился к Пенону:

— Сударь, вроде бы я предложил вам денег?

— Да, конечно, сударь, — ответил тот. — Вы оказали мне честь, предложив десять пистолей.

— О сударь! — с видом глубочайшего сожаления вос­кликнул Буаробер. — Я прошу у вас прощения за то, что совершил подобное неприличие! Предложить вам деньги! Верно, я был пьян.

С этими словами он опустил в свой карман десять пистолей и вышел, унося с собой патент.

В течение трех лет д'Увилю выплачивали пенсион.

Однако через три года Ла Врийер предпринял новую попытку наступления и отобрал у д’Увиля патент.

«Господин государственный секретарь, — написал ему Буаробер, — обещаю Вам, что если в течение суток моему брату не вернут его патент, то через неделю известная Вам сатира будет напечатана».

Патент был возвращен.

Кардинал похвалил Буаробера за находчивость.

— Да он просто подлец, — ответил Буаробер. — Ему следовало дать приказ поколотить меня палкой.

В кругу людей, в котором он жил, Буароберу более всего вредило то, что он был несдержан на язык. Никогда, перед лицом кого бы это ни происходило, Буаробер не мог удержаться и не произнести остроту, готовую слететь с его уст.

Как-то раз он отправился в Малый Люксембургский дворец повидать господ де Ришелье — господами де Ришелье называли троих сыновей Виньеро, маркиза де Пон-Курле, и Франсуазы дю Плесси, принявших по завещанию кардинала фамилию и герб Ришелье, — как-то раз, повторяем, он отправился в Малый Люксембургский дворец повидать господ де Ришелье и был принят г-жой де Сове, которая была супругой интенданта г-жи д'Эгийон и имела репутацию весьма бесцеремонной особы.

— А, хорошо, что вы пришли! — еще издали крикнула она, едва завидев его.

— И почему же?

— Да потому, что мне следует вас побранить.

— Если так, то позвольте мне прежде получить отпу­щение грехов, как это подобает истинному христиа­нину.

И Буаробер опустился на колени.

— Это вы-то истинный христианин?! Вы, кто повсюду слывет нечестивцем и безбожником!

— И вы верите этим сплетням?

— Нет, клянусь вам!

— И вы правы, не надо верить всему, что говорят: разве не слышу я повсюду разговоры о том, что вы распут­ница?!

— Ах, сударь, что вы такое говорите?! — воскликнула дама.

— О, я поступаю точно так же, как вы в отношении меня; успокойтесь: я ничуть в это не верю.

Но самое тяжелое для Буаробера обвинение, то, от которого ему было труднее всего отмыться, было тем же, 317

что некогда обрушило небесный огонь на проклятые города.

— Что это с вами, господин де Буаробер? — спросила его однажды мадемуазель Мельсон, весьма остроумная девица, позднее вышедшая замуж за государственного советника Жерара Ле Камю. — Вы весь взмыленный!

— Мадемуазель, — ответил Буаробер, — я только что нанес визиты судьям.

— По вашему собственному делу?

— Нет, по делу одного из моих лакеев, которого эти господа всеми силами хотят повесить.

— По правде сказать, — заметила мадемуазель Мель- сон, — лакеи Буаробера не созданы для виселицы: я нахожу, что им следует бояться лишь огня.

В другой раз привратник Ботрю, поссорившись с лакеем поэта, пнул его ногою в задницу.

Лакей пришел жаловаться своему хозяину, и Буаробер, придя в ярость, поднял вокруг этого происшествия боль­шой шум.

— И Буаробер прав, — заявил маршал де Грамона, — ведь для него подобное оскорбительнее, чем для кого- нибудь другого.

— И почему же? — спросил один из тех охотников до расспросов, кто оказывается рядом лишь для того, чтобы дать повод ответить.

— Еще бы! — ответил маршал. — У лакеев Буаробера задница заменяет лицо: это жизненно важная часть тела подобных господ.

Святоши засадили Нинон к мадлонеткам, и оттуда прославленная на все времена куртизанка написала Буароберу:

«Я стала здесь предметом исключительного внимания со стороны славных монахинь. И потому мне кажется, что если я останусь тут еще на какое-то время, то в конце концов, в подражание Вам, полюблю особ соб­ственного пола».

Однажды в присутствии Буаробера вели разговор о выдуманных родословных, вроде генеалогий семьи Леви, числящей среди своих родственников Богоматерь, или семьи Мероде, происходящей, по ее утверждению, от Меровея.

— Что же касается меня, — сказал Буаробер, — то, поскольку мое имя Метель, я хочу считать себя потом­ком Метеллов.

— Но уж, во всяком случае, не Метелла Пия, — заме­тил кто-то, находившийся рядом.

Началась Фронда, и Буаробер, будучи настоящим при­дворным, принялся сочинять стихи против фрондеров.

Парижский коадъютор, ярый фрондер, пригласил Буаробера на обед; поэт, чрезвычайно любивший вкусно поесть и знавший, что в доме г-на де Гонди всегда устра­ивают прекраснейшие обеды, откликнулся на приглаше­ние.

После обеда, когда в гостиную подали кофе — тот зна­менитый кофе, который тогда лишь замаячил на гори­зонте чревоугодия и мода на который, по словам г-жи де Севинье, должна была пройти, подобно моде на Расина, — коадъютор обращается к своему гостю:

— Господин де Буаробер, вы ведь собирались прочесть нам стихи о фрондерах, не правда ли?

— Охотно, — отвечает Буаробер.

Он прокашливается, сморкается, отхаркивается, но затем, подойдя к окну и оценив на глаз высоту этажа, на котором находилась гостиная, без всякого позерства про­износит:

— Нет, признаться, я меняю свое мнение: ваше окно слишком высоко расположено.

«Духовный сан для Буаробера, — говорил аббат де Ла Виктуар, — то же, что пудра для шутов: он делает его облик еще более комичным».

Однажды на вечернем представлении одной из пьес Буаробера у актера сорвалось с языка не вполне пристой­ное французское выражение, которого в тексте не было.

— Ах, негодяй! — воскликнул поэт. — По его вине меня выгонят из Академии!

Буаробер сочинил множество пьес, большая часть которых сегодня забыта. Почти всегда он выводил в них на сцену известных и здравствовавших в то время людей, и потому те, с кого были списаны эти персонажи и кто узнавал в них себя, поднимали страшный шум, без конца расточали жалобы и произносили угрозы. В одной из этих пьес, озаглавленной «Очаровательная сутяга», он изобразил скрягу и его сына. Они встречаются в конторе у нотариуса, где один собирается поместить деньги, а другой занять их под огромные проценты.

— А, юный распутник, — говорит отец, — это ты?

— А, старый ростовщик, — говорит сын, — это вы?

Прообразом отца был президент де Берси, а сына — его сын. Мольер взял эту сцену у Буаробера и смело вставил ее в своего «Скупого».

— Как, — говорили Мольеру, — вы позаимствовали целую сцену у этого шута Буаробера?

— Ну и что? — отвечал автор «Мизантропа» и «Тар­тюфа». — Я вытащил девку из непотребного дома и ввел ее в хорошее общество.

Как-то раз принц де Конти, горбун, присутствовал на представлении одной из пьес Буаробера.

— Ах, господин де Буаробер, — подал он голос из своей ложи, — какую же дрянную пьесу вы нам предста­вили!