— Как раз для этого, — ответил тот, — я и привел ее к вашему высокопреосвященству.

— Хорошо, — произнес кардинал, — я даю ей пенсион в двести экю.

— Для нее это достаточно, монсеньор, и она благода­рит вас; но у нее есть слуги.

— Так у нее есть слуги?

— Да, монсеньор понимает, что благородная девица не может обслуживать себя сама.

— Да, я понимаю ... И какие же у нее есть слуги?

— У нее есть мадемуазель Жамен! — ответил Буаробер.

— А кто такая мадемуазель Жамен? — поинтересовался кардинал.

— Побочная дочь Амадиса Жамена, пажа Ронсара.

— Даю пятьдесят экю в год для побочной дочери Ама­диса Жамена, пажа Ронсара.

— Это достаточно для мадемуазель Жамен, и от ее имени мадемуазель де Гурне благодарит вас, однако у нее есть еще душечка Пиайон.

— А кто такая душечка Пиайон? — спросил кардинал.

— Это кошка мадемуазель де Гурне, — ответил Буаробер.

— Я даю пенсион в двадцать ливров душечке Пиайон, — произнес Ришелье, — но при условии, что она будет получать потроха.

— Она получит их, — заявил Буаробер, — и от ее имени мадемуазель де Гурне благодарит вас, но ...

— Как, Ле Буа, — воскликнул кардинал, — есть еще одно «но»?!

— Да, монсеньор; оно заключается в том, что душечка Пиайон только что окотилась.

— И сколько же у нее котят?

— Пять, монсеньор.

— Да ну? — промолвил кардинал. — Душечка Пиайон плодовита! Но это не столь важно, Буаробер: я добавляю по пистолю на каждого котенка.

И мадемуазель де Гурне, обрадованная, довольная и до конца своих дней спасенная от нищеты, удалилась с четырьмя пенсионами: двумястами экю для нее самой, пятьюдесятью экю для Жамен, двадцатью ливрами для душечки Пиайон и по пистолю для каждого из котенка!

Признайтесь, дорогие читатели, что под таким углом зрения вы кардинала еще не видели!

Так что мадемуазель де Турне была чрезвычайно при­знательна Буароберу, которого она всегда называла добрым аббатом; однако она побаивалась его из-за небылиц, которые он то и дело распускал.

О своей подопечной, к примеру, он говорил, что у нее вставная челюсть из зубов морского волка; что за столом она снимает эту челюсть, когда ест, а потом вновь встав­ляет, чтобы легче было говорить; затем, когда в свой черед говорят другие, она снимает ее снова и поспешно жует, ну а когда другие умолкают, вставляет ее опять, чтобы произнести острое словцо или целую тираду.

Душечка Пиайон упоминается в исторических сочине­ниях, причем не только у Таллемана де Рео, но и у аббата де Мароля, и то, что он говорит о ней, могло зародить определенные сомнения относительно пола этого любо­пытного животного и даже стать поводом к обвинению Буаробера и мадемуазель де Турне в мошенничестве, ибо кот неспособен окотиться.

Вот что говорит аббат де Мароль:

«За те двенадцать лет, что Пиайон жил подле маде­муазель де Гурне, он ни на одну ночь не покидал своей ком­наты, чтобы, подобно другим котам, бегать по крышам».

Вам понятно, какую растерянность вызвало у коммен­таторов подобное расхождение во мнениях. К счастью, после долгих изысканий один археолог обнаружил два стихотворения мадемуазель де Гурне, обращенных к ее кошке; в этих стихотворениях она называет ее бес­стыдницей. Так что Таллеман де Рео прав, а аббат де Мариоль ошибается: речь идет одушечке Пиайон, а не о малыше Пиайон, о кошке, а не о коте, и, стало быть, душечка Пайон вполне могла окотиться, хотя она и не бегала по крышам; но это означает, что маде­муазель де Гурне должна была без всяких угрызений совести пользоваться пенсионом в пять пистолей, кото­рый кардинал подарил пяти котятам.

VI

То влияние, какое Буаробер имел на кардинала, объясня­лось его природным даром смешить своими небылицами человека, смеявшегося крайне мало.

Героями его историй были прежде всего Ракан и Вуатюр.

Поясним вначале, кем был Ракан, а затем перескажем нашим читателям кое-какие из тех историй, которые Буаробер рассказывал кардиналу.

Ракан происходил из благородной семьи: он звался Онора де Бюэй, маркиз де Ракан. Родился он в 1589 году, через четыре года после смерти Ронсара и через тридцать четыре года после рождения Малерба. В тот самый день, когда на свет появился будущий автор «Пастушеских стихотворений», его отец, который был кавалером ордена Святого Духа и генерал-майором, приобрел в качестве поместья мельницу и пожелал, чтобы сын носил фами­лию по этому новому владению. Купленная мельница именовалась Ракан.

Ракан командовал тяжелой конницей маршала д'Эффиа. Это давало ему средства к жизни, ибо он ничего не мог вытянуть из отца, дела которого были в крайне запущенном состоянии и который оставил сыну наслед­ство, не принесшее тому никакой пользы. Однако позд­нее Ракан разбогател.

Он был пажом нашего старого друга Бельгарда, что несколько испортило его нравственность; однако г-жа де Бельгард — и это должно было послужить ему оправда­нием в глазах тех, кто его осуждал, — оставила ему два­дцать тысяч ливров ренты из тех сорока, какие она имела. Ракану было уже лет тридцать или тридцать пять, когда ему досталось это наследство. До этого ему нередко при­ходилось весьма туго.

Однажды Буаробер застал его в Туре, где Ракан зани­мался тем, что сочинял стихи для какого-то мелкого чиновника, обещавшего ему заплатить за них двести лив­ров. Буаробер одолжил ему двести ливров, и у Ракана отпала необходимость сочинять эти стихи. Как видим, славный Буаробер был настоящим ангелом-хранителем.

Как-то раз Конрар застал Ракана в каком-то притоне и хотел заставить его сменить местожительство. Однако Ракан ответил:

— Да нет, мне здесь х о л о ш о: обедаю я за столько-то, авечелом мне еще задалом тупу наливают.

Чтобы понять эту тарабарщину, следует знать, что Ракан не выговаривал ни «с», ни «р»: вместо «с» он про­износил «т», а вместо «р» — «л».

Он подружился с Малербом, сделался его учеником и извлек такую пользу из его уроков, что внушил зависть своему учителю.

Особую зависть вызывала у Малерба следующая строфа из стихотворения под названием «Утешение г-ну де Бель- гарду по случаю смерти г-на де Терма, его брата»:

Под ним все божества и сам Олимп великий,

Под ним рабов своих спесивые владыки

Играют их судьбой по прихоти своей;

Под ним, как муравьи, тьма тьмущая людей,

По кучке праха всласть мотаясь неустанно,

Тщеславно вновь и вновь дробят ее на страны.^[51]

Кстати, в роду у Ракана еще до него были если и не поэты, то стихоплеты: его отец и мать сочиняли стихи; правда, хорошими эти стихи не назовешь. Сам он, еще будучи ребенком и состоя в пажах у г-на де Бельгарда, уже писал стихи. Как раз к этому времени относится сти­хотворение «Стансы против ревнивого старца», которое начинается словами:

О старческое тело, без капли крови и без мыши ...

Пьесы Арди, постановки которых юный Ракан видел в Бургундском отеле, куда он попадал в качестве пажа г-на де Бельгарда, возбудили у него интерес к поэзии, и это при том, что он, как и Конрар, не знал латыни. Оду Горация «Beatus ille» — которую, кстати, не найти в собрании его сочинений, — Ракан перевел стихами, пользуясь прозаическим переводом шевалье де Бюэя, своего родственника.

Если силу, берущую верх над всем, дарование черпает в самом себе, то ни у кого эта сила не проявлялась ярче, чем у Ракана, ибо вне поэзии он, казалось, был полно­стью лишен здравого смысла.

Лицом он напоминал нормандского фермера, говорил запинаясь и никогда не мог произнести своего имени, но человеком он был добродушным, беззлобным и бесхи­тростным.

Как-то раз, когда Ракан, ночуя вместе с Бюсси-Ламе, своим кузеном, был занят тем, что читал книжонку, ста­вшую довольно редкой уже в ту пору, он почувствовал, что его, точь-в-точь как заглавного героя «Мнимого больного», прихватила вполне реальная нужда. Он отправлятся в кабинет, по выражению Мольера, а так как чтение сильно заинтересовало его, он читает на ходу, продолжает читать, делая свое дело, а затем, закончив его, бросает свою книгу в очко нужника и возвращается обратно с бумажкой перед носом, полагая, что держит в руке книгу.