Перед тем как поступить на службу к епископу Люсонскому, аббат Мюло был каноником Святой капеллы. В этом качестве он был просто его другом и преданным помощником.

Когда после смерти маршала д'Анкра епископ Люсонский был сослан в Авиньон, Мюло продал все, что у него было, собрал четыре тысячи экю и привез эти деньги изгнаннику, который в них крайне нуждался. Вернувшись из изгнания и вновь обретя милость, епископ Люсонский сделал Мюло своим духовником; однако звание духов­ника его преосвященства явно раздражало слух Мюло, который, вероятно, отдавал предпочтение званию кано­ника Святой капеллы и каждый раз, когда его называли господином духовником, впадал в бешенство.

Однажды кардинал, которому, как мы уже говорили, очень нравилось подразнивать его, сделал вид, будто он получил письмо с надписью на конверте «Господину Мюло, духовнику Его Высокопреосвященства», и, повстре­чавшись с Мюло, сказал ему:

— Послушайте, аббат, вот письмо, которое, полагаю, адресовано вам.

Мюло кинул взгляд на надпись на конверте и, ощутив в себе привычное отвращение к званию духовника, вос­кликнул:

— Какой дурак написал это письмо?!

— Дурак?

— Да, дурак, а кто же еще!

— Вот те на! Ну а если этот дурак — я сам?

— Что ж, если это окажетесь вы, то это ведь будет не первая дурость, которую вы совершите, не так ли?

Кардинал нередко развлекался, восстанавливая друг против друга аббата Мюло, славного едока и завзятого выпивоху, с туренским дворянином по имени Ла Фолон, одаренного такими же способностями.

Ла Фолона приставил к кардиналу король, чтобы того не донимали ходатайствами и чтобы к нему допускали лишь тех, кто имел сказать ему нечто важное; возможно также, что в какой-то степени он служил при нем и соглядатаем. В те годы кардинал еще не имел ни камер­гера, ни телохранителей.

В то время как другие говорили: «О, как хорошо было бы поохотиться сегодня!», «О, как хорошо было бы про­гуляться сегодня!», «О, как хорошо было бы поиграть в мяч или потанцевать сегодня!», Ла Фолон говорил:

— О, как хорошо было бы поесть сегодня!

Когда он садился за стол, его молитва перед вкуше­нием пищи звучала так:

— Господи Боже, сделай так, чтобы обед, который мне сейчас предстоит съесть, был хорошим!

Завершив трапезу, он обращался к Богу с послеобеден­ной молитвой:

— Господи Боже, сделай так, чтобы я хорошо перева­рил только что съеденный мною обед!

Что же касается аббата Мюло, не церемонившегося с кардиналом, то, вполне понятно, с посторонними он церемонился еще меньше, чем с его высокопреосвящен­ством; свидетельство тому — его ответ маркизу д’Эффиа.

Мы уже упоминали его нос, которому выпитое абба­том вино передало в конце концов свой цвет. И в самом деле, славный аббат настолько любил вино, что он не мог удержаться и не высказать едкий упрек всем тем, чье вино не было хорошим; так что, когда ему случалось обе­дать не у себя дома и ему подавали вино, которое не приходилось ему по вкусу, он подзывал к спинке своего стула слуг и выговаривал им:

— Ну какие же вы негодяи!

— А почему, господин аббат?

— Да потому, что вы не уведомили вашего хозяина, который, возможно, в винах и не разбирается, что он наносит ущерб самому себе, не имея в запасе хорошего вина для своих друзей.

Мы уже говорили, с какой вольностью аббат разгова­ривал с кардиналом.

Правда, и кардинал обращался с ним непринужденнее, чем с кем-либо еще, и устраивал ему разного рода под­вохи, от которых у несчастного духовника были сплош­ные неприятности.

Как-то раз, когда кардиналу и аббату предстояло отправиться на совместную прогулку, кардинал решил позабавиться и подложил колючки под седло своего духовника. Сев верхом на лошадь, аббат, естественно, надавил на седло: колючки впились в спину лошади, которая принялась брыкаться с такой силой, что у духов­ника хватило времени лишь на то, чтобы ухватить ее за шею, а затем, в минуту спокойствия, спрыгнуть на землю.

Оказавшись на твердой почве, духовник огляделся вокруг и увидел, что кардинал, надрываясь от смеха, схватился за бока.

Аббат же вовсе не смеялся: ему было далеко не до смеха.

Он направился прямо к кардиналу и, подсунув ему кулак чуть ли не под нос, воскликнул:

— Да вы и в самом деле недобрый человек, монсе­ньор!

— Тсс! — обронил высокопреосвященнейший карди­нал, продолжая хохотать. — Тсс, а не то я прикажу вас повесить!

— Как, вы прикажете меня повесить?

— Да, ведь вы разглашаете тайну исповеди.

Славному канонику не раз доводилось впадать в такой грех: однажды, когда кардинал спорил с ним, сидя за обеденным столом, и, по своей привычке, поддевал его, чтобы позабавиться его гневом, разъяренный Мюло вос­кликнул:

— Выходит, вы ни во что не верите, даже в Бога?

— Почему это я не верю в Бога?

— Ну а как же, — воскликнул духовник, — не станете же вы говорить сегодня, что верите в Бога, если вчера на исповеди признались мне, что не верите в него?!

Таллеман де Рео, который приводит эту забавную историю, ни слова не говорит о том, как кардинал вос­принял эту шутку своего духовника.

Вернемся, однако, к Буароберу.

С величайшим трудом наладив отношения с кардина­лом, Буаробер стал в конечном счете настолько необхо­дим ему, что, умирая, сказал:

— Меня вполне устроило бы, если бы на том свете я оказался в таких же хороших отношениях с монсеньором Иисусом Христом, в каких на этом свете мне довелось состоять с монсеньором кардиналом Ришелье.

Благодаря этому покровительству Буароберу была дарована милость отправиться в Англию вместе с герцо­гом и герцогиней де Шеврёз, когда встал вопрос о браке г-жи Генриетты Марии Французской с принцем Уэль­ским, ставшим впоследствии королем Карлом I; однако воздух Англии, по всей видимости, не подошел Буаро­беру: он заболел и сочинил по поводу своей болезни эле­гию, в которой климат Англии был назван им варвар­ским.

Как только элегия была закончена, Буаробер счел самым срочным своим делом показать ее г-же де Шеврёз. Госпожа де Шеврёз взяла ее, прочитала и, со своей сто­роны, сочла самым срочным своим делом показать ее графу Карлайлу и графу Холланду, которым, по слухам, она показывала и нечто совсем другое.

Слова «варварский климат» особенно задели графа Холланда, который, впервые увидев Буаробера, принялся оспаривать их в присутствии г-жи де Шеврёз. Буаробер был человек умный: он принес свои извинения, заявив, что почитает за варварские все края, где ему случается заболеть, и в подобных обстоятельствах отозвался бы точно так же и о рае земном.

К этому он добавил:

— Однако, с тех пор как я поправился и король при­слал мне триста якобусов, здешний климат сделался в моих глазах мягче.

Граф Карлайл счел эту остроту занятной, но граф Хол­ланд так и не смог смириться со словами «варварский климат».

Когда г-жа де Шеврёз отправилась в обратный путь во Францию, граф Карлайл и граф Холланд сопровождали ее. В нескольких милях от Лондона их карете предстояло подняться по косогору, прилегавшему к берегу Темзы; поскольку дорога в этом месте была чрезвычайно крутой, все они вышли из экипижа и пошли пешком; по мере того как они поднимались в гору, окружающая местность становилась все более живописной.

— О, какой чудный край! — воскликнул Буаробер, поднявшись на вершину холма.

— И, тем не менее, тут варварский климат, — откликнулся граф Холланд.

Буаробер купил в Англии четырех иноходцев и через посредство г-жи де Шеврёз обратился к герцогу Бекин- гему, великому адмиралу, с просьбой разрешить пере­везти их во Францию.

Лорд Холланд находился рядом с Бекингемом, когда тот вписал в дорожную грамоту Буаробера слова: «Четыре лошади».

— Одолжите мне перо, — сказал он великому адми­ралу, — я хочу кое-что прибавить.

Бекингем дал ему перо, и лорд Холланд приписал: «Дабы он еще быстрее выбрался из этого варварского кли­мата».

Буаробер был хорошим товарищем и всегда проявлял готовность помочь своим собратьям по перу. Мере, автор «Сильвии», состоял на службе у герцога де Монморанси, получая от него пенсион в четыреста ливров, но в это время герцог лишился головы. Мере, служивший герцогу в эпоху его могущества, оказал Буароберу немало дурных услуг, высмеивал его и издевался над его пьесами. Тем не менее, узнав о бедах Мере, Буаробер предал забвению все обиды, отправился к кардиналу, рассказал ему об обстоятельствах, в которых оказался Мере, и добавил: