Пастух рассказал все, однако он не знал имени убийцы.

Его спросили, полагает ли он возможным опознать убийцу; пастух ответил, что это не вызывает у него ника­ких сомнений.

Тогда его препроводили в Гренобль и там заключили в тюрьму, однако через оконную решетку ему открывался вид на всю площадь Сент-Андре, одну из самых людных в Гренобле. Увидев убийцу, он должен был подать сиг­нал.

Вскоре мимо него прошел полковник Алар.

— Вот этот человек! — воскликнул пастух, указывая на него пальцем.

Несколько минут спустя полковник Алар был аресто­ван и заключен в тюрьму.

Дело уже вот-вот должно было рассматриваться в суде, но в это время маркиза известила г-на де Ледигьера о том, что произошло. Ему было понятно, что, если след­ствие будет вдаваться в подробности, его любовница окажется в страшно затруднительном положении; и потому он тотчас выехал из того места, где его удерживали дела, живо добрался до Гренобля и неожиданно для всех всту­пил в город; пользуясь своей властью губернатора, он освободил из заключения пьемонтца, вывез его за пре­делы города и там показал ему дорогу на Пьемонт.

Не пускаясь в объяснения, полковник Алар бросился с дороги в горы и исчез.

В определенной степени это происшествие отбило у г-на де Ледигьера желание жениться на маркизе.

Тем не менее, поскольку маркиза убеждала его узако­нить двух дочерей, рожденных ею от него, он спустя пять или шесть лет после происшествия, о котором мы только что рассказали, решился сделать ее своей женой.

Перед тем как сесть в карету, чтобы отправиться в цер­ковь, он промолвил:

— Ну что ж, сударыня, поехали делать эту глупость, раз уж вы этого непременно хотите!

И глупость была сделана.

Несколько дней спустя госпожа коннетабльша, пола­гая, видимо, что ее муж недостаточно хорошо согревает семейное ложе, приказала горничной нагреть грелкой постель, в которой уже лежал коннетабль. Горничная очень сильно обожгла коннетаблю бедро, и он дер­нулся.

— Что с вами, друг мой? — спросила его жена.

— Ах, пустяки, сударыня! — ответил коннетабль, кото­рый был очень терпелив к боли. — Однако я нахожу, что вы несколько перегреваете вашу постель.

У коннетабля был секретарь по имени Безансон, сочи­нявший сатирические куплеты и позднее поступивший на службу к монсеньору Гастону Орлеанскому, брату короля.

Вот что этот секретарь рассказывает о смерти своего господина. В тот самый день, когда тот умер, они вместе разрабатывали план выступления войск.

— Будь сейчас с нами господин де Креки, он бы нам помог, — заметил Безансон.

— Да, — ответил коннетабль, — ему в самом деле сле­довало бы быть здесь, но если по пути он встретил какую-нибудь потаскушку, то сегодня уже не приедет.

Весь день он трудился, вполне здраво рассуждая, но вечером, ощутив слабость, призвал кюре.

— Господин кюре, — сказал он, — сделайте мне все, что полагается.

— Все что полагается ... для чего? — спросил кюре.

— Да для того, чтобы отправиться на тот свет; я не скажу вам, что дело спешное, но время пришло.

Кюре исповедал его и причастил.

— Это все, что обычно делают? — спросил конне­табль.

— Еще совершают соборование, монсеньор.

— Тогда соборуйте, господин кюре; я не хочу, чтобы что-нибудь было упущено.

Кюре совершил соборование.

— На этот раз все? — поинтересовался коннетабль.

— Да, монсеньор.

— Ну что ж, в таком случае прощайте, господин кюре, и благодарю вас!

Кюре вышел; к коннетаблю приблизился врач.

— А, это вы! — обратился к нему коннетабль.

— Да, монсеньор. Я все еще надеюсь ...

— О чем вы?

— Я говорю, что видел больных куда более тяжелых, чем вы, монсеньор, и они оправились.

— Да, — ответил коннетабль, — это возможно; однако им не было, как мне, восемьдесят пять лет.

В эту минуту появились монахи, которым он еще пре­жде дал четыре тысячи экю и которые пообещали ему место в раю, если он соблаговолит дать им столько же теперь. Коннетабль задумался на минуту, а потом, повер­нувшись к ним, сказал:

— Видите ли, святые отцы, коль скоро мне не удалось обрести спасение души за четыре тысячи экю, я не обрету его и за восемь тысяч ... Прощайте!

И с этими словами он преспокойно скончался.

V

Мы уже упоминали, что Людовик ХIII сочинял балеты, а кардинал Ришелье — пьесы.

В те времена танцы были в моде; вскоре нам предстоит увидеть танцующего кардинала.

Выше мы рассказывали о том, как Сюлли, желая от­дохнуть после дневных трудов, каждый вечер танцевал перед своими ближайшими друзьями.

Ла Вьёвиль, главноуправляющий финансами, тоже весьма любил танцы. Когда просить деньги к нему при­ходили женщины, он заставлял их танцевать куранту; когда же за деньгами приходили мужчины, он начинал загребать руками, словно пловец, приговаривая:

— Плыву, плыву, дна-то под ногами уже нет!

Скапен, входивший в труппу актеров, которых Мария Медичи выписала из Италии, явился однажды к г-ну де Ла Вьёвилю за жалованьем. Господин де Ла Вьёвиль при­нимается паясничать перед комедиантом так же, как он паясничал перед всеми.

Скапен дает ему возможность довести шутовство до конца, аплодирует, а затем произносит:

— Сейчас, монсу, вы занимались моим ремеслом, а теперь займитесь-ка вашим.

Кстати, накануне того дня, когда король назначил Ла Вьёвиля главноуправляющим финансами, он пригласил его отобедать вместе с ним и заставил его съесть целый горшок айвового варенья. Не следовало ли королю, назначавшего министром подобного человека, подать второй горшок варенья, чтобы составить компанию сво­ему гостю?

Во время своих поездок Людовик XIII посещал балы, которые устраивали для него даже в самых маленьких городках. Как-то раз, когда он принял подобное пригла­шение и уже настала ночь, одна из танцующих, по имени Катен Го, забралась на стул, чтобы вынуть из деревян­ного подсвечника огарок сальной свечи. Ничего осо­бенно соблазнительного в этом ее движении не было, но король Людовик XIII был устроен совсем не так, как прочие мужчины: он влюбился в эту юную девушку, за­явив, что, благодаря изяществу, с каким все это было проделано, она похитила его сердце.

Уезжая, он приказал дать девушке десять тысяч экю и посоветовал ей как следует беречь добродетель.

Мы уже рассказывали, как он заявил г-же де Шеврёз, что любит своих любовниц только от пояса и выше.

В общем-то король был влюблен по-настоящему только в двух женщин: мадемуазель де Лафайет и маде­муазель де Отфор. Когда наше повествование дойдет до 1630 года, видевшего зарождение этих необычных влю­бленностей, мы поведаем о королевских причудах его величества и скажем, до чего они доходили.

Обычно, начиная обхаживать девушку, он говорил ей:

— Никаких дурных мыслей!

Что же касается замужних женщин, то он на них даже не смотрел, и в этом отношении бывал весьма строг с другими.

Устав от распутства двух музыкантов из королевской капеллы, Мулинье и Жюстиса, он велел наполовину уре­зать им жалованье.

В отчаянии они кинулись к Маре, королевскому шуту.

Маре придумал, как им восстановить жалованье в пол­ном объеме.

Они явились на вечернюю аудиенцию короля полуоде­тыми: на одном был камзол, но не было штанов, а на другом были штаны, но не было камзола. И вот в таком наряде они принялись танцевать сарабанду.

— Что это значит, — поинтересовался король, — и что это за маскарад?

— Это значит, — ответил Маре, — что люди, которые получают лишь половину жалованья, в состоянии оде­ваться лишь наполовину.

Короля насмешила как острота, так и эта выходка, и он вернул им свою милость.

Именно этот Маре говорил Людовику XIII:

— Государь, в вашем ремесле есть две особенности, к которым я бы никогда не приноровился.

— И какие же? — спросил король.

— Есть в одиночестве, — отвечал Маре, — и срать в компании.

При всем том Людовик XIII сочинял довольно нескромные песенки; доказательством чему служит сле­дующая песенка, от которой до нас дошел лишь при­пев: