В «Биографии современников» Мишо, труде в высшей степени роялистском, если, конечно, полагать, что био­графический словарь может иметь политические воззре­ния, по поводу Кончини говорится следующее:

«Образ правления, могущество и гордыня Кончини, вна­чале маркиза, а затем маршала д'Анкра, стали ненавистны как королю, так и всем французам; снова начались волне­ния, которые у тихли лишь после смерти фаво­рита королевы-матери...»

Мы просим прощения у автора «Биографии», однако здесь у него первая ошибка. Волнения вовсе не утихли после смерти фаворита. После его смерти волнения, напротив, только нача­лись, если, конечно, называть волнениями гражданскую войну между матерью и сыном.

Далее в «Биографии» сказано:

«... или, скорее, его убийства, ставшего роковым след­ствием ПРИКАЗА О ЕГО АРЕСТЕ, буквально вырванного у Людовика XIII».

Вы были свидетелями этого трагического происше­ствия, дорогие читатели, вы видели, как минута за мину­той развивались тогда события, и, надеюсь, больше не верите, что смерть несчастного маршала стала следствием какого-то недоразумения.

Я надеюсь, что настанет день, когда Уголовный кодекс будет определять наказания для тех, кто совершает под­лог в исторических сочинениях, подобно тому как он предусматривает наказания для тех, кто подделывает государственные и частные документы. Подлог в госу­дарственных и частных документах затрагивает лишь отдельного человека, подлог же в историческом сочине­нии затрагивает всю нацию.

Впрочем, как можно заметить, мы льстим народу ничуть не больше, чем королям, и в равной мере под­вергли осуждению короля, который убивает живого, и народ, который глумится над мертвым.

Народ в домашнем халате зачастую еще безобразнее короля. Это объясняется тем, что у народа нет домаш­него халата, а порой нет даже и рубахи. Так что народ в домашнем халате — это голый народ ...

Мы видели, какой прием оказал Людовик XIII епи­скопу Люсонскому, когда тот явился к нему в день убий­ства маршала д’Анкра.

Тем не менее, когда Мария Медичи добилась разреше­ния взять с собой в Блуа тех, кого пожелает, она попро­сила, чтобы подле нее был ее советник Ришелье, и получила на это согласие.

Как уже было сказано, Ришелье, по слухам, исполнял при ней обязанности, отличные от обязанностей совет­ника.

Мария Медичи встретила его с великой радостью.

И тут епископ Люсонский стал делать все, чтобы помирить короля с его матерью.

Однако это никак не устраивало Люина.

Через двадцать шесть дней после отъезда из Парижа епископ Люсонский получил приказ удалиться в свое приорство Куссе в провинции Анжу, что он и сделал. Затем ему было велено отправиться из Куссе в Люсон, а в конце концов — покинуть Францию и удалиться в Ави­ньон.

Ришелье подчинился и, чтобы заставить забыть о себе, принялся сочинять две самые неудачные книги из всех, какие он написал: «Наставление христианина» и «Защита основных положений нашей веры против адресованного королю письма четырех пасторов из Шарантона».

Он жил там в таком строгом уединении, что ему при­ходилось преодолевать разного рода препятствия, чтобы принять своего брата-картезианца, который был еписко­пом Люсонским до него, а позднее должен был стать кардиналом Лионским.

По правде сказать, этот старший брат Ришелье, Аль­фонс Луи Дюплесси, о котором мы уже сказали пару слов, был своеобразным человеком. Поскольку ему было предназначено стать мальтийским рыцарем, то, в пред­видении какого-нибудь кораблекрушения, его еще в дет­стве намеревались научить плавать; однако этой цели так и не удалось достичь. Однажды родители стали резко упрекать его за это, сказав ему, что он ни на что не годен. Уязвленный этими словами, он кинулся прямо к реке и бросился в воду.

Если бы не рыбак, подоспевший со своим челноком, мальчик утонул бы.

Видя, что он и в самом деле ни на что не годен, родители решили сделать его духовным лицом.

Мы уже говорили, что, став епископом Люсонским, он отдал эту епархию своему брату, которого тоже сделали духовным лицом, но как раз потому, возможно, что он был годен на все!

Монахи-картезианцы из Великой Шатрёзы, где он пребывал, назначили его своим доверенным лицом в споре с одним дворянином, отличавшимся невероятной грубостью, и дворянин этот отколотил его палкой. Он по-христиански снес полученное оскорбление и всегда отказывался мстить за него, даже во времена наивысшего могущества своего брата, когда он и сам стал кардина­лом.

Какой-то астролог предсказал ему, что однажды он подвергнется великой опасности из-за ранения в голову.

И вот, когда он ехал навестить своего брата в Ави­ньоне, на голову ему упала цепь подъемного моста и чуть было не убила его.

Одна из его маний состояла в том, что порой он вооб­ражал себя Богом Отцом. Как-то раз он ночевал в доме, хозяева которого предоставили ему кровать с пологом, расшитым головками ангелов и херувимов.

Он спал в ней с таким блаженством, что его слуги вос­кликнули:

— В этом нет ничего удивительного: на этот раз он и вправду вообразил себя Богом Отцом!

Госпожа д'Эгийон, его племянница, которой мы вскоре займемся, однажды сказала Фердинанду, знаменитому художнику-портретисту, написавшему для Генриха IV портрет принцессы де Конде:

— Фердинанд, напишите для нас портрет кардинала Лионского в образе Бога Отца, но только постарайтесь придать ему благочестивый вид.

И в самом деле, будущий кардинал Лионский вовсе не блистал благочестием; напротив, он был весьма мирским человеком, хотя привязанность к мирским благам никогда не доходила у него до того, чтобы вовлечь его в грех. Он очень любил беседовать с дамами и получал удоволь­ствие, слушая пение кастрата Берто, которого г-жа де Лонгвиль называла хворым Берто.

Как-то раз, когда в одной компании было предложено перерядиться, он не только не воспротивился этому, но сам переоделся пастушком, как и все остальные.

Он был одновременно рассеян и наивен.

Когда он стал кардиналом, один дворянин из Лион­ской епархии привел к нему своего сына, чрезвычайно уродливого, с просьбой посвятить его в духовный сан; однако кардинал наотрез отказался сделать это.

Когда же дворянин попросил объяснить ему причину этого отказа, он заявил:

— Вы что, насмехаетесь над Господом, предлагая ему такое отребье рода человеческого?

И ничто не могло побудить его посвятить несчастного горбуна в духовный сан.

Аббат Кадрусс пришел повидаться с кардиналом в то время, когда тот находился в Венессенском графстве.

Кардиналу доложили о приходе аббата.

— Пусть войдет, — сказал кардинал.

Аббат входит.

Кардинал смотрит на него.

— В чем дело? — спрашивает он.

— Дело в том, монсеньор, что я аббат Кадрусс.

— И чего вы от меня хотите?

— Я пришел, чтобы иметь честь почтительно покло­ниться вам.

— Если вы пришли ради этого, то кланяйтесь и уби­райтесь прочь!

Аббат поклонился и ушел.

Пока епископ Люсонский находился в Авиньоне, Люин наслаждался своим богатством и получал все более высокие звания, ничуть не тревожась из-за того, что о нем сочиняли сатирические песенки. Напрасно было петь ему хоть в уши:

Своих двух братьев взяв для пользы дела,

Идет Люин, ретивый без предела,

И, если Бог сию беду попустит,

К утру он Францию по миру пустит.

Или же:

О Франция, с тобой скорблю я не один!

Бессильной стала ты не без причины:

Сперва тебя на зуб попробовал Кончини,

Затем вконец добил болван Люин.

Впрочем, у Люина было дело куда поважнее, чем слу­шать сатирические песенки: Люин женился; он взял в жены мадемуазель де Монбазон, Мари де Роган, ставшую позднее г-жой де Шеврёз.