Король согласился встретиться с ней в среду и решил, что в то самое время, когда королева-мать уедет в Блуа дожидаться, пока не будет приведен в порядок ее дом в Мулене, сам он вместе с молодой королевой уедет в Вен­сен дожидаться, пока не проведут полную уборку в Лувре. Такая уборка имела целью выяснить, не устроил ли какой-нибудь маршалист — так называли сторонни­ков Кончини, хотя, впрочем, несчастный труп, растер­занный в клочья и обращенный в пепел, уже не имел сторонников, — не устроил ли, повторяем, какой-нибудь маршалист пороховой склад под покоями короля.

В среду, в назначенное время, то есть в одиннадцать часов утра (из дневника Эруара явствует, что его величе­ство обедал в десять часов), король вместе со своим бра­том, герцогом Анжуйским, вошел в покои Марии Медичи.

При этом король держал за руку Люина.

Впереди короля и Люина шли два брата последнего: Кадене и Брант. Принц де Жуанвиль, который после смерти Люина станет мужем коннетабльши и получит титул герцога де Шеврёза, следовал за королем, герцогом Анжуйским и Люином.

Встретиться сын и мать должны были в передней Марии Медичи.

Они вошли туда одновременно через разные двери.

Диалог, который предстояло вести королеве-матери и королю, был предопределен ее требованиями и его отве­тами на них.

Когда Мария Медичи увидела Людовика XIII, по ее щекам покатились слезы; но, бросив взгляд на короля и заметив, что он идет к ней степенно и без каких бы то ни было проявлений чувств, она устыдилась собствен­ного порыва и прикрыла заплаканные глаза носовым платком и веером.

Затем, увлекая короля в оконную нишу, она сказала ему:

— Сударь, я сделала все, что могла, чтобы достойно нести бремя регентства и доверенного мне вами управле­ния вашими делами и вашим государством; если же итог 235

этого оказался не таким успешным, как я того желала, и при этом произошло нечто такое, что не сообразовыва­лось с вашими намерениями и вызвало ваше неудоволь­ствие, я весьма этим огорчена. Я очень рада, что вы сами взяли на себя управление вашим государством, и от чистого сердца прошу Господа, чтобы вашему царствова­нию сопутствовали всякого рода счастливые события. Я благодарю вас за то, что вы дали мне разрешение уда­литься в Блуа, и одновременно за все прочие милости, которые вы мне оказали. Вместе с тем я прошу вас одо­брить все, что я сделала для вас до настоящего времени. Я прошу вас также помнить обо мне и быть мне добрым королем и добрым сыном.

— Сударыня, — отвечал король, ни малейшим измене­нием в звучании голоса не выдавая какого-либо чув­ства, — я знаю, что вы привнесли всякого рода старания и любовь в ведение моих дел и сделали все, что могли; и потому я одобряю ваши действия и, будучи чрезвычайно доволен ими, весьма благодарю вас за них. Вы захотели уехать в Блуа, и я счел это правильным, коль скоро таково ваше желание; но, когда бы вы ни захотели пре­бывать при дворе, вам всегда была бы предоставлена воз­можность принимать должное участие в управлении моими делами, и я всегда готов сделать это, как только вы этого пожелаете. Во всяком случае, я непременно буду почитать вас, любить вас и слушаться вас, как и полагается сыну.

Вслед за тем слово снова взяла королева-мать.

— Сударь, — спросила она, — считаете ли вы правиль­ным, чтобы я удалилась в свой дом в Мулене, когда он будет приведен в порядок?

— Вы поступите так, как вам будет угодно, суда­рыня, — ответил король. — И, если Мулен перестанет вам нравиться, вы будете иметь возможность выбрать иной город в моем королевстве, который вас устроит, и всюду, где вы окажетесь, вы будете располагать той же властью, что и я.

— Сударь, — промолвила после этого Мария Медичи, — я уезжаю; но я просила вас за Барбена; одобрите ли вы, что я попрошу вас об одной милости ...

Король нахмурил брови и отступил на шаг; то, о чем намеревалась попросить его королева, не укладывалось в заранее намеченное содержание разговора.

— Верните мне Барбена, моего управляющего, — про­должала королева. — Я не думаю, что вы намерены поль­зоваться его услугами.

Король не ответил ни слова.

Мария Медичи снова пошла в наступление.

— Сударь, — сказала она, — не отказывайте мне: кто знает, возможно, это последнее, о чем я вас попрошу.

Людовик продолжал хранить молчание.

Мария, видя, что король принял решение не отвечать ей, наклонилась, чтобы обнять сына.

Король отвесил ей поклон и удалился.

И тогда королева, придя в смущение от такой черство­сти, принялась обнимать герцога Анжуйского, который, как если бы ему был преподан урок, едва отвечал на эти объятия и сказал матери лишь три или четыре слова.

Затем пришел черед Люина попрощаться с короле­вой.

Мария, вся в слезах и с тяжестью на сердце, взяла Люина за руку и, отведя его в сторону, сказала:

— Вы прекрасно знаете, господин де Люин, что я всегда любила вас; прошу вас, добейтесь, чтобы я была в милости у короля.

Однако Людовик, выведенный из терпения столь долгим разговором, поднял крик и раз пять позвал своего фаворита:

— Люин! Люин!

— Сударыня, — промолвил Люин, — вы же понимаете, что я не могу счесть возможным не последовать за коро­лем.

И он удалился.

Оставшись одна, Мария Медичи разразилась рыдани­ями; горе ее было так велико, что она даже не подняла глаза на вельмож, пришедших попрощаться с ней. Тотчас же она села в карету вместе с дочерьми, принцессами и придворными дамами, которые должны были проводить ее на одно-два льё от города. Королева располагала двумя каретами.

Переехав Новый мост, она, вместо того чтобы следо­вать по улице Дофина, в которую вступил весь ее эскорт и въехала первая карета, распорядилась отклониться в сторону и двигаться по улице Сен-Жак.

Сделала она это для того, чтобы не видеть свой Люк­сембургский дворец, строившийся для нее в Сен- Жерменском предместье.

У Людовика было не столь нежное сердце: он стал у окна, чтобы наблюдать за отъездом матери, а когда ее уже нельзя было видеть из окна, выбежал на галерею, чтобы и дальше глазами следить за ее каретой.

Затем, когда все ее кареты скрылись из виду, он с весе­лым и довольным выражением лица произнес:

— Ну а теперь поехали в Венсен!

Впрочем, если кто-нибудь сомневается в чувствах, которые Людовик XIII питал к своей матери, и если весе­лого и довольного выражения лица его величества в ту минуту, когда скрылась из виду ее последняя карета, читателю недостаточно для того, чтобы просветить его на этот счет, мы позаимствуем у Бассомпьера одну неболь­шую забавную историю, которая по времени совпадает с расставанием королевы-матери с ее сыном.

На следующий день после переселения короля в Венсенский замок Бассомпьер вошел в покои короля в ту минуту, когда тот яростно трубил в рог.

— Осторожнее, государь! — обратился к нему Бассом­пьер. — Это занятие может сильно навредить вам: гово­рят, что как раз трубя в рог король Карл Девятый порвал себе крововозвратную жилу и умер от этого.

— Вы ошибаетесь, сударь, — промолвил Людо­вик XIII, — король Карл Девятый умер не от того, что он порвал себе жилу, трубя в рог: он умер от того, что, когда ему посчастливилось поссориться с королевой Екатери­ной Медичи, своей матерью, он имел неосторожность помириться с ней и отправиться перекусить в Монсо. Если бы он не возобновил с ней отношения, он не умер бы таким молодым; вам это понятно, господин де Бас­сомпьер?

— Что ж, — воскликнул Монпуйан, обращаясь к Бассомпьеру, — вы, должно быть, и не подозревали, сударь, что король так много об этом знает?!

— Да, признаюсь, вы правы, сударь, — ответил ему Бассомпьер, — я был далек от мысли, что его величество столь учен!

Мы так долго распространялись обо всей этой мрач­ной истории, связанной с маршалом д’Анкром, потому, что она является первым пятном крови, опозорившим царствование юного Людовика. Это пятно крови пыта­лись выскоблить из истории того, кто эту кровь пролил, и перенести на сообщников короля; историки очень легко обходят данное трагическое происшествие и всю вину за него возлагают на Люина и Витри.