Однажды, когда герцог Майенский проезжал через Отён, Жаннен попросил герцога оказать ему честь и ото­бедать у него в доме.

Майен принимает приглашение и направляется к Жаннену.

Однако Жаннен, представляя герцогу своего отца, который даже не снял своего фартука дубильщика, гово­рит ему:

— Монсеньор, вот хозяин дома; это он вас угощает.

Герцог Майенский заключает кожевника в объятия и сажает его во главе стола.

Овладев Парижем, король Генрих IV направился к Лану.

Жаннену, находившемуся там, было поручено вести переговоры с королем. Они обменялись предложениями, которые один выдвигал с высоты крепостных стен, а дру­гой — стоя у их подножия. Жаннен держался предельно твердо и отвергал все условия, выдвинутые королем.

Генрих был в ярости.

— О! — воскликнул он, грозя кулаком неуступчивому переговорщику. — Обещаю вам, метр Жаннен, что если я вступлю в Лан, то прикажу повесить вас.

— Что ж, — ответил Жаннен, — покуда я жив, вы сюда не войдете, ну а когда я умру, меня вовсе не будет забо­тить, что вы тут станете делать.

В итоге Майен заключил мир с королем.

Он забыл позаботиться об охранной грамоте для Жаннена, однако подле такого человека, как Генрих IV, охра­ной Жаннену служило само его стойкое поведение.

Он удалился в Бургундию, чтобы жить там в своем доме высоко в горах, куда можно было добраться только по очень крутой тропе. По его мысли, те, кто любил его по-настоящему, должны были отыскать его, где бы он ни оказался, а что касается других, то он и не склонен был видеть их.

Но однажды, к великому удивлению Жаннена, какой-то чужак, какой-то незнакомец отыскал его на вершине горы. Незнакомец явился от имени Генриха IV и принес Жаннену письмо, составленное в следующих выражениях:

«Господин Жаннен!

Вы хорошо служили мелкому князю; надеюсь, вы еще лучше будете служить великому королю.

ГЕНРИХ.

P.S. Следуйте за человеком, которого я послал к вам, и он приведет вас ко мне».

Жаннен последовал за посланцем короля, и Генрих IV отправил его в Испанию для ведения там мирных пере­говоров. Жаннен превосходно справился с поручением.

Когда он вернулся оттуда, король предоставил ему должность президента Дижонского парламента. И потому с тех пор его всегда называли президентом Жан­не ном.

Как-то раз, желая привлечь его на свою сторону, королева-мать предложила ему значительную денежную сумму, что-то около трех или четырех тысяч экю.

Он отказался от этих денег, заявив, что в годы мало­летства своего сына королева-мать не может распоря­жаться ничем.

В 1608 году король отправил его во Фландрию, и это благодаря ему республика Соединенных Провинций про­должала придерживаться перемирия 1609 года.

После гибели короля Жаннен стал главноуправля­ющим финансами, однако затем его лишили этой долж­ности, которая была отдана Барбену.

Он заранее приказал изготовить для него гробницу в той самой церкви, где находилась могила его отца, бок о бок с ним. На надгробном камне отца было заботливо сохранено его звание кожевника. Из смирения то было сделано или из гордыни?

III

Проследим теперь за тем, как протекал знаменательный день 24 апреля 1617 года.

Пока король, взобравшись на бильярд, на котором мы оставили его, чтобы заняться президентом Жанненом, принимал поздравления принцев крови и восстанавливал министров своего отца в их прежних должностях, пол­ковник д'Орнано — тот самый, что обнял короля, чтобы поднять его до высоты окон и показать гвардейцам, — поспешил в Парламент, который уже прекратил свое заседание. Однако он выяснил, что президенты палат находятся в канцелярии вод и лесов, и вошел туда, чтобы сообщить им новость о смерти маршала.

Однако господа — это собирательное наименование предназначалось для советников Парламента; адвокаты и секретари звались всего лишь метрами — уже узнали ее от двух гвардейских унтер-офицеров.

Полковник д'Орнано вошел в кабинет, где находились президенты.

— Господа, — обратился он к ним, — я пришел сооб­щить вам, что король приказал убить маршала д'Анкра, чтобы обрести свободу. От имени его величества короля добавлю: он надеется, что вы готовы ныне и впредь с прежним желанием преданно служить ему. В ответ на это, господа, вы можете быть уверены, что он всегда будет для вас добрым королем.

Первый президент, действуя, разумеется, от имени всех собравшихся, ответил утвердительно и тотчас лично отправился в Лувр, причем пешком, поскольку неразбе­риха была столь велика, что ему не удалось найти карету.

За всеми этими событиями королю пришло время обе­дать, в чем читатель может удостовериться, читая днев­ник состояния здоровья Людовика XIII; после обеда поприветствовать короля явился кардинал де Ла Рошфуко; видя, что королю не дают спокойно поиграть с товарищами, а вместо этого каждую минуту его отрывают от игры, чтобы поговорить с ним о важных делах и госу­дарственных интересах, кардинал промолвил:

— Государь, вашему величеству следует приучиться к терпению, ибо отныне вам будут досаждать еще больше.

— Вы ошибаетесь, сударь: мне куда досаднее было избражать из себя ребенка, чем заниматься всеми этими делами.

Затем, обращаясь к тем, кто стоял ближе всего к нему, он произнес:

— На протяжении шести лет меня заставляли погонять мулов в Тюильри. Настало время заняться своим ремес­лом короля.

И вдруг, словно подстегиваемый своего рода лихорад­кой, он заговорил громче и живее, чем всегда:

— Господа, согласитесь, что я, должно быть, очень любим французами, ведь мне пришлось поделиться своим замыслом более чем с двумя десятками людей, но ни один из них ни о чем не предупредил этого человека. Впрочем, далеко не вчера я задумал стать властелином: уже давно, во время поездки в Сен-Жермен, я решил направиться оттуда в Руан, а прибыв в Руан, вызвать туда своих верных слуг. В другой раз я вознамерился бежать в Амбуаз; у меня была и другая мысль: пригласить маршала посмотреть в моей комнате маленькие пушечки, из кото­рых я стрелял по своему форту в Тюильри; в это время Деклюзо напомнил бы мне, что три или четыре пушки я оставил внизу, в галерее; после этого я вышел бы из кабинета, будто бы для того, чтобы приказать принести их, и оставил бы маршала там одного; в это время туда вошел бы Витри со своими людьми и убил бы его так, как он убил его сегодня; однако маршал не предоставил им этой возможности. Наконец, пришел черед вчераш­него замысла, который провалился, потому что маршал принял утром какое-то лекарство и вернулся к себе сразу после визита к моей матери.

Одобрительный шепот, последовавший за этим при­знанием короля, свидетельствовал о том, что слушатели восхищены его настойчивостью, и он продолжал:

— К тому же, господа, следует согласиться и с тем, что маршал был отъявленный наглец. Однажды, играя со мной в бильярд, он надел шляпу! Правда, затем он попро­сил у меня разрешения, сказав: «Государь, ваше величе­ство позволит мне покрыть голову?», однако он сделал это уже после того, как надел головной убор. И я ответил ему: «Да, покройте», но тоном, какой должен был дать ему понять, что меня это оскорбило. И разве в другой раз, возможно в тот же самый день, он не расселся в почтовом совете, в моем собственном кресле, и не стал приказывать каждому из государственных секретарей зачитывать почту соответственно их департаментам, отдавая приказы палкой и по собственной прихоти выра­жая свое одобрение или порицание?! А несколькими днями раньше, когда я был один в своей комнате, он нанес мне визит, явившись с двумя или тремя сотнями дворян, которые вошли и вышли вместе с ним, и ни один из них не подумал остаться, чтобы побыть со мной! В другой раз он заявил, что я, не помню уже за какую ребя­ческую шалость, заслужил порку розгами!.. Да, черт побери, король, мой отец, порол меня, когда я был ребенком, но он имел на это право! Когда же я косо смо­трел на маршала, он, спесивец, полагал, что меня настра­ивают против него, доказательством чему служат слова, сказанные им Люину: «Господин де Люин, я прекрасно вижу, что король сердится на меня; но берегитесь: вы мне ответите за это!» Да, клянусь святым чревом, как говоривал мой покойный отец, при виде маршала я кор­чил гримасы, но, к счастью, мы поменялись ролями, и теперь гримаса на лице у него.