Людовик XIII пару раз жаловался на это матери, но, видя, что Мария Медичи полностью подчинилась своим итальянцам, молодой человек, которого тревожили тяже­лые мысли и душа которого была омрачена, больше не разговаривал с матерью о своих обидчиках и решил ото­мстить за себя сам.

Все, казалось, содействовало фортуне этого человека; самые знающие не видели ей предела, и среди его сто­ронников был молодой человек, за которым даже его враги признавали чуть ли не дар провидения: речь идет о его преосвященстве епископе Люсонском, ста­вшем впоследствии кардиналом де Ришелье.

Скажем теперь несколько слов об этом великом чело­веке, которого история всегда показывает нам облачен­ным в пурпурную мантию и так редко изображает одетым в домашний халат.

Отцом Армана Жана Дюплесси, кардинала-герцога де Ришелье, был весьма достойный дворянин, главный прево Франции и рыцарь ордена Святого Духа; однако он был чрезвычайно вздорлив и его дела страдали от этого.

У него было три сына и две дочери. Старшая из его дочерей вышла замуж за дворянина из Пуату, по имени Виньеро, человека dubiae nobilitatis^[37], как говорили тогда при дворе; его знатность была настолько сомнительной, что кое-кто утверждал, будто в юности он, подобно Могару, был простым лютнистом.

В нужное время и в нужном месте мы скажем несколько слов об этом Могаре.

Как раз от Рене Виньеро и старшей дочери главного прево Франции происходит знаменитый герцог де Рише­лье, который играл такую важную роль в царствования Людовика XIV, Людовика XV и даже Людовика XVI и которого мы сделали одним из главных персонажей нашей комедии «Мадемуазель де Бель-Иль».

Вторая дочь главного прево вышла замуж за Юрбена де Майе, маркиза де Брезе, ставшего впоследствии мар­шалом Франции.

Старший из трех сыновей был красивым дворянином, прекрасно сложенным и исполненным остроумия; он отличался честолюбием, жил не по средствам и непре­менно желал, чтобы его причисляли к семнадцати самым модным вельможам двора.

Это удостоверяет высказывание его жены, которая в ответ на вопрос портного: «Сударыня, какого фасона следует сшить вам платье?», заявила: «Сшейте такое, какое подобает жене одного из семнадцати вельмож».

Этот старший брат кардинала был убит на дуэли, в Ангулеме, маркизом де Темином, и ушел из жизни без­детным.

Отец распорядился отдать Люсонскую епархию своему второму сыну, но, поскольку тот, по его словам, хотел быть лишь простым монахом-картезианцем, Люсонская епархия отошла к третьему сыну.

Этот третий сын, как мы и говорили, стал впослед­ствии великим кардиналом-герцогом.

Во время обучения в Сорбонне, будучи еще совсем юным, он, в предчувствии своей судьбы, посвятил напи­санную им диссертацию Генриху IV и в сопроводитель­ном письме королю пообещал оказать ему великие услуги, если будет когда-нибудь принят на его службу.

В 1607 году он отправился в Рим и был рукоположен там в епископы Павлом V.

— Достигли ли вы положенного возраста? — спросил его папа.

— Да, святой отец, — ответил он.

Папа посвятил его в сан.

После того, как посвящение состоялось, молодой человек попросил выслушать его признание.

— Что вы хотите мне сказать? — спросил папа.

— Я хочу сказать, святой отец, — отвечал новопосвя­щенный епископ, — что я не достиг положенного воз­раста и что я солгал вам.

— И зачем же?

— Я торопился стать епископом.

— Questo giovine sara un gran furbo! — воскликнул папа. («Этот молодой человек будет большим плутом!»)

Но большой плут был посвящен в сан, а ничего дру­гого он и не хотел.

По возвращении в Париж монсеньор епископ Люсонский часто посещал адвоката Ле Бутилье, который под­держивал отношения с Барбеном, поверенным королевы- матери. Именно этим путем он и добрался до Галигаи, давшей ему несколько мелких поручений, которые он исполнил так умело, что она представила его королеве, и та, по совету своей фаворитки, назначила его в 1616 году государственным секретарем.

Ришелье было тогда двадцать восемь лет.

Вечером 23 апреля 1617 года, когда епископ Люсонский уже лежал в постели и готовился уснуть, в его спальню вошел благочинный Люсонского церковного округа и вручил ему пачку писем.

Одно из этих писем, по словам благочинного, — кото­рый, правда, не знал, какое именно, — содержало, судя по утверждению гонца, известие чрезвычайной важно­сти.

Ришелье распечатал их, прочитал и без труда распо­знал среди них то, какое ему советовали прочесть.

И в самом деле, одно из писем содержало предупре­ждение о том, что на следующий день, вдесять часов утра, будет убит маршал д'Анкр. Имя убийцы, место убийства и то, каким образом он будет убит, — обо всем этом там было сказано, причем с такими подробностями, что сообщение, несомненно, должно было исходить от прекрасно осведомленного лица.

Прочитав это предупреждение, молодой епископ погрузился в глубокое раздумье; затем, наконец, он под­нял голову и, повернувшись к благочинному, произнес:

— Ну что ж, торопиться нечего; утро вечера мудре­нее.

И, сунув письмо под подушку, он опустил на нее голову и уснул.

На другой день он не выходил из своей спальни до одиннадцати часов.

Посмотрим, что произошло в течение той ночи и последовавшего за ней утра.

Двадцать второго апреля 1617 года, в субботу, в десять часов утра, король вошел вместе со своим фаво­ритом Альбером де Люином в покои королевы-матери, чтобы поздороваться с ней во время ее утреннего выхода.

Входя туда, он наступил на лапу собачке, которую Мария Медичи очень любила; собачка обернулась и уку­сила короля за ногу.

Вспылив от боли, юный государь дал собачке пинка: она отскочила, визжа.

Королева, ничуть не тревожась из-за раны сына, при­жала собачку к груди и принялась целовать и утешать бедное животное.

Король, уязвленный в самое сердце этим свидетель­ством равнодушия, схватил Люина за руку и, потащив его за собой через переднюю, воскликнул:

— Ты видел, Альбер? Она любит свою собачку больше, чем меня!

Затем, спускаясь по лестнице, он добавил:

— Это все Анкры: они заграбастали ее всю целиком и ничего не оставили другим.

И сквозь зубы прошептал:

— Неужели никто не избавит меня от этих разбойников- итальянцев?

— Пойдемте в сад, государь, — сказал ему Люин, — и побеседуем об этом.

Молодые люди взяли с собой своих сорокопутов, словно намереваясь охотиться с ними на птиц, и, усе­вшись в самом удаленном уголке рощи, вернулись к уже столь раз обсуждавшемуся вопросу о том, как избавиться от фаворита королевы-матери.

Кончини стал в одинаковой степени невыносим для малых и великих, для простонародья и знати.

За год до этого маршал совершил поступок, неверо­ятно дерзкий для такой незначительной личности, как он. Однажды, когда принц де Конде — тот самый, жена которого заставила Генриха IV наделать столько глупо­стей, — так вот, однажды, когда принц де Конде задал большой пир, Кончини явился к нему с тридцатью дво­рянами и, под предлогом, что ему нужно побеседовать с 200

ним о каком-то спешном деле, оставался там минут десять, презрительно глядя на принца и его гостей.

На следующий день принц велел передать маршалу, что раздражение против него столь велико, что он не ручается за его жизнь, если тот немедленно не удалится в Нормандию, в свое наместничество.

Маршал осознал, что совет был правильный, и уехал; но народный гнев против него был куда сильнее гнева знати.

Однажды вечером маршал пожелал проехать через ворота Бюсси после того часа, когда их полагалось закры­вать; однако сапожник Пикар, командовавший караулом у этих ворот, отказался его пропустить.

Маршал приказал двум своим лакеям поколотить сапожника прямо в его лавке; однако при первых же криках сапожника сбежался народ, и лакеев повесили перед входом в лавку.

Вскоре раздражение против этого иностранца достигло предела. Маршал уже не осмеливался передвигаться по Парижу, не имея при себе свиты из ста конников.