Людовик XIII заикался в разговоре. Однажды ко двору прибыл г-н д’Аламбон, который заикался еще сильнее короля. Король заговорил с ним, заикаясь, и, надо же такое, г-н д’Аламбон ответил ему, заикаясь куда хуже его. Стоило неимоверных трудов убедить короля, что заи­кался этот дворянин непритворно.

Именно из-за этого нарушения речи Людовика XIII, опасаясь, что его будут называть Людовиком Заикой, герцог де Ришелье приказал всем называть короля Людо­виком Справедливым.

В тот самый день, когда он повторил этот приказ, Ножан играл с королем в мяч.

— Ловите, государь! — крикнул Ножан, бросая ему мяч.

Однако король упустил его.

— Ах, черт побери! — воскликнул Ножан. — До чего же меткий наш Людовик Справедливый!

Король, пребывавший в тот день в хорошем настрое­нии, ничуть не рассердился на Ножана.

И действительно, с Ножаном, похоже, обходились при дворе почти как с шутом; так однажды, во время обеда короля, Л’Анжел и заявил:

— Наденем шляпы, господин де Ботрю; нам, дуракам, это сойдет с рук.

Ботрю-академик говорил о нем:

— Мой брат — это Плутарх лакеев.

Вот какие были два фаворита у Людовика XIII, когда он решил совершить свой первый поступок властвующего короля, приказав убить маршала д’Анкра.

Маршал д’Анкр был флорентиец и носил имя Кон- чини. Он вовсе не происходил из неблагополучной семьи, как это утверждается в памфлетах того времени: его дед был государственным секретарем у Козимо I, великого герцога Тосканского; на такой должности он мог зараба­тывать пять-шесть тысяч экю в год, но у него было много детей.

Старший из его сыновей был отцом Кончини, приеха­вшего во Францию.

Вот каким образом он туда приехал.

Он расстратил во Флоренции все, что ему досталось из отцовского состояния, и, как уверяют, настолько потерял честь, что первое, от чего отцы предостерегали своих сыновей, — это водить знакомство с Кончини.

Не зная, как дальше прожить в родном городе, он отправился в Рим, где стал крупье при дворе кардинала Лотарингского; затем, узнав, что после заключения брака Марии Медичи с Генрихом IV набирается ее свита, чтобы сопровождать молодую принцессу во Францию, вернулся во Флоренцию и добился милости последовать за Марией Медичи в качестве придворного кавалера.

У Марии Медичи была горничная по имени Элеонора Галигаи, девушка низкого происхождения, обладавшая, однако, тонким и проницательным умом. Она изучила свою хозяйку, поняла, что та была женщиной, позволя­вшей управлять собой, мало-помалу подчинила ее своему влиянию и в конечном счете стала крутить ею, как хотела.

В нашем очерке, посвященном Генриху IV, мы уже имели возможность видеть, как это влияние проявилось в связи с г-жой де Верней. Так что Элеонора Дори, по прозвищу Галигаи, отчасти уже знакома нашим читате­лям.

Кончини, со своей стороны, видел всю ту пользу, какую ему можно было извлечь из Элеоноры, как сама она видела всю ту пользу, какую ей можно было извлечь из Марии Медичи. Он стал обхаживать ее, всячески угождать ей и в конце концов женился на ней. Генрих IV, не любивший ни его, ни ее по отдельности, опасался их союза. Король сделал все возможное, чтобы помешать этому браку, однако Мария Медичи проявила такую настойчивость, что Генрих, видевший, в конечном счете, в брачном союзе мужчины и женщины столь низкого звания лишь весьма незначительное событие, в итоге дал свое согласие.

И вот Генрих IV был убит.

С этого времени влияние Галигаи сделалось ощути­мым. Она так ловко пристроила своего мужа к королеве- матери, что та ничего больше не делала без их советов.

«Что касается Кончини, — говорит Таллеман де Рео, — то это был высокий мужчина, не красавец, но и не урод, с довольно посредственной внешностью. Он был дерзок, а лучше сказать, нагл. Он с великим презрением относился к принцам и в этом отношении был вполне прав. Он был щедр, любил пышность и в шутку называл дворян своей свиты coglioni de mila franchi^[36]. (Тысяче франков, на самом деле, равнялся размер их жалованья.)».

При всей своей наглости Кончини явно был не очень-то храбр. Однажды у него случилась с Бельгардом ссора по поводу королевы-матери — мы уже говорили в другом месте, что Бельгард хотел быть ее воздыхате­лем, — и вследствие этой ссоры он укрылся во дворце Рамбуйе, ибо г-н де Рамбуйе, о котором у нас речь впе­реди, входил в число его друзей. Рассчитывая там пере­рядиться, чтобы покинуть затем город, он поднялся на третий этаж и велел девушке, находившейся в услужении у его жены, спороть с него брыжи; позднее эта девушка рассказывала, что, пока она выполняла его приказ, бед­ный итальянец был страшно бледен и весь дрожал.

Королева-мать, не в силах вынести разлуки со своим фаворитом, потребовала, чтобы Бельгард помирился с ним.

Влияние маршала д'Анкра на нее стало таким откры­тым, таким явным, таким общеизвестным, что однажды, когда королева-мать сказала одной из своих дам: «При­несите мне мою вуаль!», то граф дю Люд, тот самый, что пристроил юного Альбера де Люина в пажи, заметил: «К чему она вам? Кораблю, который стоит на якоре, нет никакой нужды в парусах».

Кончини не жил в Лувре, но часто ночевал в старин­ном здании охотничьего ведомства, снесенном примерно в 1630 году, а тогда стоявшем в той части сада Инфанты, что ближе всего к колоннаде Лувра. По небольшому мосту он переходил оттуда в сад, и мостик этот все назы­вали мостом Любви.

Постоянно Кончино Кончини жил на улице Турнон: он владел там зданием, которое называлось тогда двор­цом Чрезвычайных послов, а сегодня служит казармой муниципальной гвардии.

Он имел тринадцатилетнего сына и дочь лет пяти или шести. Ее руки уже добивались самые важные придвор­ные вельможи.

Его жена, Элеонора Галигаи, или Дори, отличалась крайней невоспитанностью, и, хотя ей довелось долго жить при дворе герцога Флоренции и дворе короля Фран­ции, считавшимися в то время самыми галантными и изысканными европейскими дворами, она мало знала светское общество.

Это была очень худая и очень смуглая низкорослая особа, обладавшая привлекательным миниатюрным телосложением и довольно красивыми чертами лица, но, невзирая на это, ставшая из-за своей сильной худобы крайне уродливой.

Она была подвержена всем итальянским суевериям, считала, что на нее наводят порчу, постоянно носила вуаль, чтобы избежать сглаза, и доходила до того, что приказывала изгонять из нее бесов. Предаваясь размыш­лениям — а Элеонора Галигаи делала это часто, как и все честолюбивые натуры, — она скатывала из воска маленькие шарики, а затем бережно прятала их в шкатулку. Во время обыска в ее доме там нашли три такие шкатулки, заполненные доверху.

Своему положению при Марии Медичи она была обя­зана тому, что ее мать, жену бедного столяра, но краси­вую и здоровую, выбрали в качестве кормилицы прин­цессы; так что она была молочной сестрой королевы, будучи старше ее на два года и четыре месяца.

Полагаясь на благосклонность королевы, она в итоге дошла до невероятной наглости. Однажды, когда юный король развлекался, запершись в своих покоях, Элеонора послала сказать ему, чтобы он поменьше шумел, а то у нее болит голова и, поскольку ее комната находилась под комнатой короля, этот шум беспокоит ее.

— Что ж! — ответил Людовик XIII. — Передайте мар­шальше, что Париж велик и, если в ее комнате шумно, в нем можно найти другую.

Тем не менее высочайшая благосклонность со стороны королевы вскружила голову Кончини: из смиренного, каким его видели прежде, он сделался спесивым и над­менным. Он смещал министров, удалял от двора принцев крови и на собственные средства набрал семитысячное войско, чтобы поддерживать власть короля, а точнее, свою собственную власть.

Наконец, мало-помалу он взял под стражу Людо­вика XIII, лишив его возможности посещать по собствен­ной воле замки Рамбуйе и Фонтенбло, ограничив его прогулки садом Тюильри и сведя его охоту к охоте на воробьев в рощах Лувра.