У него было два брата: Брант и Кадене, такие же кра­сивые малые, как и он сам.

Кадене, очаровательный кавалер, какое-то время зада­вал тон в придворной моде: это по его имени каденетками называли определенного вида косички, которые носили свисающими вдоль висков.

Единство братьев — ибо ничто и никогда не могло их разъединить — в значительной степени способствовало их успеху в политике.

В конечном счете они настолько завладели рассудком короля, что о них сочинили песенку, в которой их срав­нивали с трехглавым Цербером, охраняющим царство Плутона:

Трехглавый страшный зверь

Ведущую из Ада охраняет дверь.

Ну а во Франции три чванные особы

К монарху стерегут подходы.

Три зверя, охранявшие Лувр, хорошо стерегли и хорошо разбогатели: Шарль де Люин стал герцогом де Люином и коннетаблем Франции, Брант — герцогом де Люксембургом, а Кадене — герцогом де Шоном и мар­шалом.

Наряду с тремя братьями король особенно привечал Ножан-Ботрю, капитана придверных стражников.

Не следует смешивать этого Ножан-Ботрю с его бра­том Гййомом Ботрю, графом де Серраном, государствен­ным советником, членом Французской академии и кан­цлером Гастона Орлеанского, брата короля.

Впрочем, скажем несколько слов об обоих братьях.

Начнем с Ботрю из Французской академии, а затем, рассказав о другом Ботрю, вернемся к Людовику XIII.

Гийом Ботрю, которого тоже называли Ножаном, как и его брата, принадлежал к знатной семье из Анже. Он женился на дочери судейского чиновника Счетной палаты по имени Ле Биго, сьера де Гастина, и его жена настаивала, чтобы ее называли госпожой де Ножан, а не госпожой де Ботрю, покольку она не хотела, чтобы королева-мать Мария Медичи, все произносившая на итальянский лад, называла ее госпожой де Б о т р у.

Эта женщина никогда не выходила из дома, и ее ста­вили в пример как превосходнейшую хозяйку. Ботрю, не веривший в безоговорочную добродетель женщин, подумал, что за всем этим скрывается какая-то чертовщина, и принялся выслеживать жену, причем делал это так хорошо, что в один прекрасный вечер застал ее со своим лакеем.

Господин де Ботрю не был покладист в отношении супружеских измен: для начала он выставил жену за дверь, велев ей идти куда угодно, но только не возвра­щаться к нему; затем, когда жена ушла, он принялся за лакея, приказал раздеть его, привязать растянутым во весь рост к столу и, в наказание за совершенное престу­пление, лить ему капля за каплей расплавленный сургуч на ту часть его тела, на которую обманутый муж полагал себя вправе жаловаться более всего.

Таллеман де Рео говорит, что лакей умер; однако Менаж в своем издании 1715 года, которое у нас перед глазами, пишет, что бедняга остался жив, и добавляет, что Ботрю добивался, чтобы этого человека приговорили к повешению, но, на основании апелляционной жалобы лакея, обращавшего внимание на то, что хозяин сотво­рил над ним самосуд, его приговорили лишь к каторге.

Изгнанная жена родила сына, которого Ботрю не захо­тел признать, и, удалившись в Монтрёй-Беле, прожила там пятнадцать лет крайне скупо, чтобы сберечь хоть что-нибудь для своего ребенка!

Ботрю был остроумцем и сыпал тем, что мы сегодня называем остротами. Маршал д'Анкр, которым мы наме­реваемся вот-вот заняться, любил Ботрю и, если бы не трагическое происшествие, в котором он потерял жизнь, обеспечил бы ему видное положение в обществе.

Приведем некоторые из его острот: они помогут нам понять различие между французским остро­умием XVII века и французским остроумием XIX века.

Ботрю был свидетелем сражения, которое назвали «Забавой при Ле-Пон-де-Се». Мы еще поговорим об этой забаве, как и о многих других.

«Некто, — рассказывает Таллеман де Рео, — весьма высоко ценивший г-на де Женшера, который участвовал в этой стычке, поинтересовался в беседе с Ботрю, кто, по его мнению, выказал в сражении большую храбрость, чем Женшер.

— Предместья Анже, — отвечал Ботрю, — ибо они все время находились вне стен города, тогда как ваш Женшер не высовывался оттуда ни на минуту».

Играя в Анже в пикет с неким Гуссо — который был так глуп, что желая назвать кого-нибудь дураком, его называли «гуссо», — Ботрю забыл, с кем играет, и, совер­шив какой-то промах, воскликнул:

— Какой же я г у с с о!

— Сударь, вы дурак, — сказал ему противник.

— Черт побери! — ответил Ботрю. — Вы не открыли мне ничего нового, поскольку именно это я и имел в виду.

Ботрю преследовали беды. Вначале его поколотили палками слуги герцога д'Эпернона за остроту, по поводу которой герцог счел себя вправе выразить неудоволь­ствие; затем его побил некий маркиз де Борбонн, кото­рый при всем том не слыл храбрецом.

В ответ Ботрю сочинил сатирическую песенку, закан­чивавшуюся припевом:

Не дубасит Борбонн никого,

Кроме меня одного.

Какое-то время спустя, держа в руках палку, Ботрю отправился с визитом к королеве.

— Никак у вас подагра, дорогой Ботрю? — спросила Мария Медичи.

— Нет, сударыня, — ответил Ботрю.

— Не обращайте внимания, ваше величество, — заме­тил принц де Гемене. — Он носит свою палку, как святой Лаврентий — свою решетку: это орудие его мучения.

В то время, когда Ботрю жил в провинции, ему сильно докучал своими беспрестанными визитами один судья. Однажды, когда этот человек велел лакею Ботрю доло­жить хозяину о своем желании поговорить с ним, тот ответил:

— Скажи ему, что я еще в постели.

Слуга вышел и через минуту вернулся:

— Сударь, он говорит, что будет ждать, пока вы не подниметесь.

— Что ж, — промолвил Ботрю, надеясь отделаться от посетителя, — скажи ему, что я плохо себя чувствую.

— Он говорит, что подскажет вам лекарство.

— Скажи ему, что я при последнем издыхании.

— Он говорит, что хочет попрощаться с вами.

— Скажи ему, что я умер.

— Он говорит, что хочет окропить вас святой водой.

— Скажи ему, что меня сейчас будут хоронить.

— Он говорит, что хочет поддерживать уголок гробо­вого покрова.

— Ну тогда пусть войдет! — воскликнул Ботрю, у кото­рого не было больше ни одного предлога не впускать судью.

Ему принадлежит острота, которую позднее приписы­вали Пирону, но напрасно, ведь Таллеман де Рео приво­дил ее еще тогда, когда Пирон не родился.

Проходя мимо похоронной процессии, в которой несли распятие, Ботрю снял шляпу.

— О! — воскликнули окружающие. — Стало быть, вы и Господь Бог помирились?

— Cos, cos,^[35] — отвечал Ботрю. — Мы раскланива­емся, но не разговариваем.

Перед тем как приводить эту остроту, нам следовало пояснить, что Ботрю был настоящим еретиком. Он заяв­лял, что Рим является апостолической химерой, и, про­читав в списке новых кардиналов, которых назначил папа Урбан и которые все были людьми невысокого про­исхождения, десять имен, сказал:

— Но меня уверяли, что кардиналов десять, а я вижу их в списке лишь девять.

— Ба! А Факкинетти? Вы его забыли, — заметил ему кто-то.

— Извините, — ответил Ботрю, — поскольку он шел там последним, я решил, что это звание девяти осталь­ных.

Однажды, когда он хотел отослать в экипаже какого-то из своих посетителей, этот человек сказал:

— Нет, нет, не надо, а то ваши лошади слишком уто­мятся.

— Если бы Господь, — отвечал Ботрю, — создал наших лошадей для того, чтобы они отдыхали, он сделал бы их канониками Святой капеллы.

Вернемся, однако, к графу де Ножан-Ботрю, который, как мы уже говорили, должен привести нас обратно к Людовику XIII.

Он явился ко двору, имея всего лишь восемьсот ливров ренты; но в первый же день своего появления там ему посчастливилось нести на своих плечах короля, чтобы его величество мог перебраться через лужу.

Этим он и снискал фавор у короля, подобно тому как святой Христофор снискал расположение Иисуса. Фавор был немаленький, ибо, явившись ко двору, как мы уже говорили, с восьмьюстами ливров ренты, он ко дню своей смерти имел годовой доход в сто восемьдесят тысяч ливров!