— Любезный друг, вот человек, который избавит меня от кардинала, как только я этого захочу.

Тревиль командовал конными мушкетерами, сопрово­ждавшими короля всюду: на охоту, на прогулки и даже в монастырь, где он посещал мадемуазель де Лафайет.

Кардинал подкупил кухарку г-на де Тревиля, приказав ей шпионить за своим хозяином, а может быть, и делать нечто похуже; он платил этой женщине четыреста ливров в год. Однако вскоре он решил, что одной такой предо­сторожности недостаточно и что следует удалить от двора человека, которому король оказывает столь великое дове­рие.

И потому он отправил к королю Шавиньи с заданием побудить его величество прогнать командира мушкете­ров.

Шавиньи изложил королю цель своего прихода.

— Но, сударь, — весьма смиренно ответил ему Людо­вик XIII, — прошу вас принять во внимание, что требо­вание кардинала чрезмерно, что такой поступок погубит мою репутацию, что Тревиль хорошо служил мне, что он носит на теле следы ран, полученных на моей службе, и что он один из самых преданных моих слуг!

— Но, государь, — ответил Шавиньи, — примите и вы во внимание, что господин кардинал тоже хорошо слу­жил вам, что он предан вам, что он необходим вашему государству и что вам не следует класть на одну чашу весов его, а на другую — господина де Тревиля.

— Это не имеет значения, — ответил король. — Госпо­дин кардинал высказал свое желание, но я не прогоню Тревиля.

Шавиньи вернулся с этим ответом к кардиналу и рас­сказал ему, как происходил разговор с королем.

— Как! — воскликнул Ришелье. — И вы не стали больше ни на чем настаивать?!

— Видя, что король твердо стоит на своем, я не осме­лился, — промолвил Шавиньи.

— Вернитесь, вернитесь к королю и скажите ему, что господина де Тревиля необходимо прогнать.

И в тот же день, то есть 1 декабря, г-н де Тревиль был отправлен в отставку.

Однако король попросил передать ему, что он действо­вал по принуждению, что он по-прежнему любит его, что он остался верен ему и что это изгнание, он обещает, не продлится долго.

И в самом деле, в последние дни ноября болезнь кар­динала усилилась; 29-го его боли настолько обострились, что пришлось прибегнуть к помощи врачей; 30-го ему дважды пускали кровь, однако эти два кровопускания принесли так мало пользы, что г-н де Брезе, г-н де Ла Мейере и г-жа д'Эгийон сочли своим долгом остаться ночевать во дворце Пале-Кардиналь.

В понедельник, 1 декабря, в день отставки г-на де Тревиля, больной почувствовал себя немного лучше; но около трех часов пополудни лихорадка усилилась и при­обрела угрожающий характер; всю ночь кардинал харкал кровью и испытывал невероятные затруднения при дыхании.

Бувар, старший врач короля, всю эту ночь провел у изголовья его высокопреосвященства и дважды пускал ему кровь, но не добился никакого улучшения в состоя­нии больного.

Во вторник утром был устроен консилиум.

Около двух часов дня доложили о приходе короля.

Появление Людовика XIII произвело на кардинала чрезвычайно сильное впечатление, ибо их взаимоотно­шения в это время были таковы, что визит короля выгля­дел примирением у смертного одра.

Когда Ришелье увидел, что король приближается к его постели, он сделал усилие и приподнялся.

— Государь, — произнес он, — я прекрасно понимаю, что мне надо уходить и прощаться с вашим величеством; но, по крайней мере, я умираю с чувством удовлетворе­ния, что никогда и ничем не навредил своему королю, что оставляю его государство процветающим, а всех его врагов поверженными. Я умоляю ваше величество поза­ботиться о моих родных, изъявив тем самым признатель­ность за мои прошлые заслуги. Я оставляю после себя несколько человек, весьма способных и хорошо осведом­ленных о всех делах: это господин де Нуайе, господин де Шавиньи и кардинал Мазарини.

— Будьте покойны, господин кардинал, — произнес король, — ваши советы для меня священны, хотя я и надеюсь не так скоро воздать им должное.

Затем, когда больному принесли чашку бульона, король взял чашку из рук лакея и сам подал ее своему министру.

Ришелье жестом поблагодарил короля, отпил половину и вернул чашку лакею.

И тогда король, увидев все, что ему хотелось увидеть, промолвил:

— Господин кардинал, для меня было бы удоволь­ствием оставаться с вами дольше, но я опасаюсь, что, продлив свой визит, я утомлю вас. И потому я покидаю вас, желая вам поправиться.

С этими словами он поднялся и вышел.

Выходя, он испытывал такую радость от сознания, что кардиналу осталось жить не более суток, что не смог удержаться и громко расхохотался, хотя следом за ним шли маршал де Брезе и граф д’Аркур, два лучших друга кардинала.

Когда граф д’Аркур проводил короля и вернулся, кар­динал, слышавший смех его величества и, несомненно, благодаря этому смеху уяснивший свое собственное положение, протянул руку к графу д'Аркуру и сказал ему:

— Ах, господин д'Аркур, вы потеряете в моем лице очень хорошего друга!

Граф хотел было успокоить кардинала в отношении его состояния, но переживания оказались сильнее: попыта­вшись сказать хоть что-то, он тотчас разразился рыда­ниями.

Ришелье, оставив его проливать слезы, повернулся к г-же д'Эгийон и сказал:

— Милая племянница, я хочу, чтобы после моей смерти вы ...

Но, очевидно, то, что кардинал хотел посоветовать своей племяннице, не должно было стать известно на­ходившимся там посторонним, ибо внезапно он понизил голос, и одна лишь г-жа д'Эгийон могла слышать то, что говорил ей дядя.

Она поднялась и в слезах вышла из комнаты.

И тогда кардинал подозвал к себе двух врачей, нахо­дившихся в его спальне.

— Господа, — сказал он, — я полон решимости встре­тить смерть. Прошу вас, скажите, сколько мне осталось жить.

Врачи переглянулись: ни один из них не осмеливался заговорить.

— Господа, — настаивал умирающий, — я прошу вас!

— Монсеньор, — произнес один из врачей, — Господь, которому ведомо, сколь нужны вы для благополучия Франции, поможет сохранить вам жизнь.

— Хорошо, — тихо произнес Ришелье, — пусть позовут Шико.

Шико был личным медиком короля; Ришелье питал к нему огромное доверие, и Шико заслуживал этого дове­рия, ибо был человеком весьма знающим.

— Ах, Шико, друг мой, входите! — едва завидев его, воскликнул кардинал. — Прошу вас не как врача, а как брата, сказать, сколько мне осталось жить.

— Для этого вы и послали за мной, монсеньор? — спросил Шико.

— Да, ибо я доверяю лишь вам одному.

— Значит, вы простите меня, если я скажу вам всю правду?

— Я буду признателен вам за это.

Шико велел кардиналу высунуть язык и пощупал пульс больного.

— Монсеньор, — сказал он, опуская его руку, — в тече­ние суток вы либо умрете, либо исцелитесь.

— Отлично! — промолвил кардинал. — Сказано так, как и надо говорить.

И, поблагодарив Шико, он жестом показал ему, что хочет остаться один.

К вечеру лихорадка усилилась, и кардиналу еще дважды пускали кровь.

В полночь он пожелал пройти обряд предсмертного причащения.

Кюре церкви святого Евстафия предупредили еще накануне, так что, едва лишь кардинал высказал такое желание, он появился у изголовья его высокопреосвя­щенства.

Войдя, священник положил просфору на стол, приго­товленный для этой цели.

Кардинал повернулся и посмотрел на просфору.

— Вот мой судья, — сказал он, — который скоро будет судить меня! Я от чистого сердца прошу его заклеймить меня, если в сердце моем было когда-нибудь нечто иное, кроме желания принести благо вере и государству.

Затем он причастился.

В три час ночи его соборовали.

И тогда он отбросил даже видимость той гордыни, которая была для него движущей силой всю его жизнь.

— Пастырь мой, — промолвил он, обращаясь к кюре, — говорите со мной, как с великим грешником, и обходи­тесь со мной, как с последним бедняком из вашего при­хода.

Кюре велел ему прочитать «Отче наш» и «Верую»; кар­динал сделал это с глубочайшим благоговением, но голос умирающего при этом был тих, что все ожидали вот-вот услышать его последний вздох.