Секретарь сел за свой письменный стол.

Тем временем был отправлен нарочный к Шавиньи с приказанием прибыть к Ришелье, где бы он ни нахо­дился.

Шавиньи поспешил приехать в Тараскон.

— Возьмите, — произнес Ришелье, вручая ему одну из копий, — и прочитайте это, Шавиньи ... Надо поехать к королю и показать этот договор его величеству.

— Но ведь это копия, монсеньор?

— Да, конечно ... И потому король скажет вам, что это подделка; но вы предложите королю арестовать госпо­дина де Сен-Мара, с тем чтобы освободить его, если ска­занное мной окажется неправдой. Настаивайте, если он будет противиться этому, и скажите ему: «Государь, если враг вторгнется в Шампань, исправлять ошибку будет уже слишком поздно». Ступайте, Шавиньи, ступайте!

Шавиньи отправился вместе с Нуайе и прибыл к королю.

Людовик ХIII, как и предвидел кардинал, не преминул заявить, что на г-на де Сен-Мара возводят клевету; он страшно разгневался на Шавиньи и Нуайе, крича, что это злая выдумка кардинала, желающего погубить госпо­дина Главного. Наконец, после целого часа подобных возражений, посланцы кардинала-герцога склонили короля к своей точке зрения и добились от него приказа об аресте Сен-Мара.

Сен-Мар вместе с Фонтраем находился в королевской передней, когда к Людовику XIII прибыл Шавиньи, появление которого уже само по себе внушало немалое беспокойство; но, видя, что он целый час находится в приемной короля, притом что никто туда не входит и никто оттуда не выходит, молодые люди встревожились всерьез.

Особенно сильное дурное предчувствие охватило Фонтрая.

— Сударь, — сказал он, обращаясь к Сен-Мару, — я полагаю, что пришло время спасаться бегством.

Однако Сен-Мар не пожелал бежать.

— Что ж, — промолвил Фонтрай, — вы, сударь, будете еще достаточно высокого роста и после того, как вам снесут голову с плеч, но я, право, даже с головой черес­чур мал для того, чтобы так рисковать.

И, переодевшись в одежду капуцина, которая на вся­кий случай была у него приготовлена, он в ту же минуту покинул город.

Фонтрай пытался добраться до Испании, но это ему не удалось, и он укрылся в Англии, где спокойно ждал смерти кардинала. Прежде чем ввязываться в заговор, он обезопасил свое имущество, и дело того стоило: со своих земель он получал годовой доход в двадцать две тысячи ливров, то есть восемьдесят тысяч нынешними день­гами.

Он не выносил, когда смеялись над его горбом, но во всех остальных случаях прекрасно понимал шутку. Он был из числа тех живших в Маре вольнодумцев, что зада­вали тон всему Парижу. Когда эти господа вздумали снова ввести в моду башмаки с острыми загнутыми кверху носками, несколько капитанов гвардии, в насмешку над модниками, станцевали балет, который стали называть танцем узконосых; Фонтрай воспри­нял это как вызов и вместе с Рювиньи и Фиески затеял дуэль с тремя насмешниками. Граф Фиески и его про­тивник ранили друг друга, Фонтрай был сбит с ног вто­рым, а Рювиньи обезоружил третьего.

В ту пору квартал Маре, как и весь остальной Париж, был наводнен грабителями; это вредило вечерним прие­мам у прекрасных дам, которые там жили: Нинон, Марион Делорм и других. Господа из Маре решили сами послужить полицией: они ополчились на грабителей и развернули такую жестокую борьбу с ними, что вскоре ни один из них не появлялся больше в этом квартале!

Именно так Маре завоевал славу добропорядочного квар­тала, которую он сохранил до наших дней.

В ту пору, когда кардинал — мы возвращаемся к нему — столь чудесным образом раскрыл замышля­вшийся против него заговор, он находился в весьма скверном состоянии, как по части здоровья, так и по части отношений с королем. Он удалился от двора, и ко­роль, против обыкновения, без всяких возражений позво­лил ему сделать это. Дело в том, что Людовик XIII и сам в это время чувствовал себя умирающим и сделался без­различным ко всему на свете. Он впал в некое сонное прозябание, не имея сил даже на то, чтобы скучать.

Тем не менее, поскольку Шавиньи и Нуайе в конеч­ном счете распалили его, он выехал вместе со всеми сво­ими придворными — в их числе был и Сен-Мар — и при­был в Нарбонну.

И там Сен-Мар начал в конце концов замечать, что обстоятельства обернулись против него; он украдкой покинул ратушу, где остановился король, и поспешил укрыться в доме одного горожанина, чья дочь имела связь с его камердинером Беле, который и ввел его туда.

С наступлением темноты главный шталмейстер при­казал одному из своих слуг пойти посмотреть, не оста­лись ли случайно открыты какие-либо городские ворота; слуга ответил, что он уже и так осмотрел их все и все они тщательно закрыты.

Однако слуга лгал: на самом деле, он не сдвинулся с места, а одни ворота как раз оставались открытыми всю ночь, чтобы пропустить кортеж маршала де Ла Мейере.

Всем известно, что Сен-Мар был выдан хозяином дома, где он укрылся, и что его вместе с г-ном де Ту везли вверх по Роне на судне, находившемся на буксире у судна Ришелье.

Во время этого плавания мальчик-каталонец, служи­вший лакеем у г-на де Сен-Мара, сумел бросить ему с берега восковый катышек: в этом катышке находилась записка от принцессы Марии.

Вначале Сен-Мар упорно отрицал участие в заговоре, которое ставилось ему в вину; однако в Лионе канцлер так настойчиво повторял бедному малому, будто король чересчур сильно любит его, чтобы позволить причинить ему какое-либо зло, и будто он отделается всего лишь несколькими днями тюрьмы, что в конце концов маркиз во всем признался. Он и сам придерживался мнения, что король лишь удалит его от двора, и полагал, что, в пол­ном спокойствии находясь в ссылке, дождется смерти кардинала. Он не догадывался, что в это самое время ко­роль наговорил против него целую кучу вздора, упомя­нув, к примеру, что ему никак не удавалось приучить этого скверного мальчишку ежедневно читать «Отче наш»; в другой раз, занимаясь варкой варенья, он заявил: «Душа господина де Сен-Мара так же черна, как дно этого таза».

Почему мы не можем хотя бы один раз заставить исто­рию называть королей их истинными именами и, вместо того чтобы говорить «Людовик Целомудренный» или «Людовик Справедливый», именовать их «Людовик Сла­боумный» или «Людовик Презренный»!

Сен-Мар, кстати, делал свои признания весьма непри­нужденно и в выражениях, достойных истинного дворя­нина: он сказал, что г-н де Ту и вправду знал о договоре с Испанией, однако не только не содействовал его заклю­чению, но и всеми силами противился этому.

Невиновность г-на де Ту, и в самом деле, была настолько очевидной, что г-ну де Мироменилю достало мужества заявить о его полном оправдании; если бы кар­динал прожил несколько дольше, то, вероятно, г-н де Миромениль поплатился бы за такую вольность! Однако другой член суда сослался на то, что дед обвиняемого, президент де Ту, некогда приговорил к смерти некоего знатного человека, виновного, как и обвиняемый, в недоносительстве, и этот довод сильно повредил внуку сурового судьи.

Перед тем как зачитать Сен-Мару приговор, обвиняе­мого хотели покормить, чтобы придать ему силы; однако он был настолько далек от мысли о роковом исходе, что ответил:

— Нет, нет, я не буду есть: мне прописали пилюли, чтобы очистить желудок, и я собираюсь принять их.

Однако, поскольку его стали уговаривать, он поел, но очень мало.

Когда он закончил с едой, его призвали к вниманию и зачитали ему приговор: он был приговорен к смерти.

Хотя Сен-Мар и не ожидал такого удара, он выдержал его мужественно и никак не выказал того, что творилось в его душе.

Было решено не подвергать его пытке. Тем не менее, поскольку в соответствии с судебным решением ему сле­довало учинить допрос с пристрастием, его привели в пыточный зал, чтобы разыграть там некое подобие пытки. Даже не побледнев, он начал спокойно расстегивать свой камзол. И тогда ему сообщили, что по милости короля он избавлен от этого наказания и достаточно будет, если он поднимет руку и поклянется говорить правду.

Он поднял руку и произнес: