Скажем пару слов об этой очаровательной женщине, оказавшей столь роковое влияние на судьбу несчастного молодого человека.

Луиза Мария де Гонзага, дочь Карла де Гонзага, гер­цога Неверского и Мантуанского, родилась около 1612 года; стало быть, в ту пору, когда Сен-Мар влюбился в нее, она была уже тридцатилетней женщиной. Лиши­вшись матери прежде, чем, так сказать, познакомиться с ней, она была отдана отцом на воспитание к г-же де Лонгвиль, своей тетке, матери знаменитой герцогини де Лонгвиль, сыгравшей такую значительную роль в собы­тиях Фронды.

Мария де Гонзага, очень красивая и очень остроумная, была постоянной посетительницей дворца Рамбуйе и большой подругой Жюли д'Анженн.

Герцог Орлеанский, оставшись вдовцом после смерти мадемуазель де Гиз, влюбился в юную принцессу и хотел жениться на ней, однако семья Гизов воспротивилась этому браку. Дело зашло так далеко, что г-жа де Лонг- виль и принцесса Мария в течение двух недель были узницами в Венсене.

Позднее, когда Гастон Орлеанский покинул двор, а г-жи де Лонгвиль и герцога Мантуанского не стало на свете, принцесса, не имея ни состояния, ни надежд на будущее, жила то в Невере, то в Париже, куда ее влекли неясные честолюбивые замыслы.

Однажды некий итальянец по имени Промонторио, занимавшийся предсказанием судьбы и торговавший болонскими собачками, предложил Марии де Гонзага продать ей одну из таких собачек за пятьдесят пистолей, причем на условии, что принцесса заплатит ему эти деньги, когда станет королевой.

Она согласилась и на этом условии купила собачку.

И в самом деле, через четыре года после смерти Сен-Мара, в 1646 году, Мария де Гонзага вышла замуж за Вла­дислава IV, короля Польши, а позднее, вторым браком, за Яна Казимира, своего деверя, тоже короля Польши; так что она побывала женой даже не одного короля, как ей было предсказано, а двух.

Ну а пока она подталкивала Сен-Мара к интригам, обещая ему стать его женой, если он сделается первым министром.

Кардинал стремился изгнать Сен-Мара — и, если бы его изгнали, тем дело, возможно, и кончилось бы, — но король не хотел этого по одной только причине, что этого хотел кардинал; склонность его величества к Сен- Мару уменьшалась с каждым днем, и это еще больше торопило его действовать.

Однажды маркиз попросил г-на де Ту сказать Абрааму Фаберу (ставшему впоследствии маршалом), что у того будет возможность сделать карьеру, если он согласится вступить в заговор, составившийся против Ришелье.

Но Фабер был человек мудрый.

— Господин де Ту, — сказал он, — ни слова более, ибо, как только то, что вы мне скажете, запахнет заговором, я буду вынужден обо всем сообщить его высокопреосвя­щенству.

— Но подумайте, — ответил г-н де Ту, — вас ведь никак не вознаграждают! Даже вашу должность капитана роты гвардейцев вам пришлось купить!

— Ах, господин де Ту, господин де Ту, — промолвил Фабер, качая головой, — неужто вам не стыдно быть на поводу у этого дурака, который и выглядит-то так, будто только что вышел из пажей? Господин де Ту, вы в худшем положении, чем думаете.

Де Ту пересказал этот разговор Сен-Мару, который с той поры невзлюбил Фабера, но никакого беспокойства по его поводу не испытывал, зная его как честного чело­века.

Однако именно в связи с Фабером маркиз был вынуж­ден понять, насколько уменьшилось его влияние на короля.

Однажды в присутствии короля зашел спор о форти­фикациях и осадах. В нем участвовал и Фабер; в ходе разговора Сен-Мар высказал некое мнение, прямо про­тивоположное мнению опытного капитана, и начал отстаивать его.

И тогда король с явным раздражением воскликнул:

— Эх, господин Главный! По правде сказать, на мой взгляд вы чересчур самонадеянны, когда вступаете в спор на подобные темы с господином Фабером, который смыслит в них раз в десять больше, чем вы!

— Государь, — ответил Сен-Мар, — когда человек получил от природы хоть какой-то рассудок, он смыслит во всех делах, даже не изучая их.

А затем, когда король поднялся, чтобы уйти, маркиз добавил:

— Черт побери, государь! Вы вполне могли бы и не говорить мне то, что сейчас сказали.

От этого окрика король окончательно вышел из себя.

Маркиз в ярости удалился, но, выходя, вполголоса сказал Фаберу:

— Благодарю вас, господин Фабер!

Король не слышал его слов, но, заметив, что маркиз что-то сказал, обо всем догадался.

Он подошел к Фаберу и спросил его:

— Что вам сказал господин де Сен-Мар?

— Ничего, государь.

— Это не так.

— Он попрощался со мной.

— Да, но, прощаясь с вами, он угрожал вам.

— Государь, — произнес Фабер, — в вашем присут­ствии к угрозам не прибегают, а в иных обстоятельствах я бы их не стерпел.

— Ну тогда, сударь, — воскликнул король, — мне сле­дует сказать вам все: вот уже полгода как меня блевать тянет при виде этого человека!

Мы просим прощения у наших читателей за то, что пользуемся этим выражением, прозвучавшим из уст короля.

— Вы, ваше величество, удивили меня, — ответил Фабер, — я полагал, что он находится на самой высокой ступени своего фавора.

— Это он распускает такой слух, — продолжал ко­роль. — Это он хочет, чтобы все верили в это, и знаете, что он делает для этого? Дабы все думали, что он зани­мает меня разговором, когда все уходят, он остается еще на час в моей гардеробной и читает Ариосто! Два первых гардероб-лакея позволяют маркизу это делать: они без­гранично ему преданы. Нет человека, более погрязшего в пороках и столь же неучтивого; это самое неблагодар­ное существо на свете, господин Фабер! Порой он застав­лял меня целыми ждать в моей карете, пока сам распут­ничал. На его расходы надобно целое королевство, да и то ... Знаете ли вы, сколько у него сейчас сапог? Более трехсот пар! Так что, господин Фабер, не верьте в этот фавор, ибо долго ему в нем не быть!

Фабер не передал никому ни слова из того, что сказал ему король, точно так же, как он утаил то, что сказал ему Сен-Мар; однако какие-то слухи об этом разговоре все же просочились, поскольку о нем стало известно карди­налу, и он послал Шавиньи — того самого tu quoque, — чтобы вызвать старого солдата на откровенность. Фабер рассказал ему все; кардинал не мог опомниться от услы­шанного: прежде он полагал, что Сен-Мар находится в наилучших отношениях с королем, и эта новость сильно приободрила его высокопреосвященство.

Что же касается Сен-Мара, то он не стал добиваться возвращения королевских милостей — либо из гордости, либо из отвращения к ним — и полностью положился на свой договор с Испанией. Кардинал слышал разговоры об этом договоре с Испанией, однако не знал, в чем может быть его суть, как вдруг однажды ему доложили о приезде курьера, доставившего пакет от маршала де Брезе.

Курьер вошел и вручил ему пакет.

Маршал де Брезе в нескольких строках извещал его высокопреосвященство, что на судне, севшем на мель вблизи побережья, был найден договор, который он ему и посылает: это был договор герцога Орлеанского с Испанией, заключенный им по настоянию Сен-Мара.

Кардинал находился в это время в Тарасконе, уже страдая от болезни, которая в итоге и унесла его в могилу.

Получив письмо и прочитав договор, он приказал всем удалиться, а затем, оставшись наедине с Шарпантье, своим первым секретарем, которому он полностью дове­рял, произнес:

— Велите принести мне бульону, Шарпантье; я в пол­ном замешательстве.

Шарпантье взял бульон у двери соседней комнаты и вернулся.

— Закройте дверь, Шарпантье, — сказал кардинал.

Шарпантье исполнил желание его высокопреосвящен­ства.

— На ключ, Шарпантье, на ключ!

Шарпантье послушно закрыл дверь на ключ.

И тогда, воздев руки к небу, кардинал прошептал:

— О Боже, сколь милостив ты к Французскому коро­левству и ко мне! Прочтите это, Шарпантье.

И он передал Шарпантье письмо и договор.

Шарпантье прочитал их.

— Ну а теперь, — промолвил кардинал, — снимите три копии с договора.